За жизнь!

Нашему дяде Люше за семьдесят. Люша это от Илюша, Илья. Так называла его жена, добрейшая тётя Рахиль. По паспорту он Элиягу. Моя бабушка говорит, что был когда-то в древности такой пророк, любивший критиковать власть предержащих. Дядя Люша живет один. Тетя Рахиль умерла. А их единственный сын не вернулся с войны. Дядя Люша сухощавый, легонький, невысокого роста. Седые волосы его аккуратно пострижены.
- Дядя Люша, а кто вас постригал? - спрашиваю.
Как кто? - Сам, перед зеркалом. И машинка все та же, немецкая. Помнишь, как я тебя ею обрабатывал?
Да, помню, конечно. - Я помню, как в детстве всегда плакал во время стрижки. А тетя Рахиль, меня успокаивала и поила, если было лето, то компотом, если была зима, то чаем с вареньем.
А сзади, - дядя Люша проводит рукой по волосам, - Маня подправила.
Маня это племянница тети Рахили. Она приходит сюда по четвергам убраться, сготовить, забрать бельишко в стирку. Помогает помыть голову. Но на неделе она не смогла придти. Поэтому дядя Люша собрался мыть голову сегодня. А сегодня суббота и это мой день. По субботам я приношу ему из хлебного магазина хлеб и булки. В гастрономе покупаю печенье. С улицы из колонки таскаю ведрами воду на всю неделю. А еще включаю электроплитку и кипячу чайник. В субботу верующим людям нельзя разжигать огонь.
Дядя Люша снимает через голову фланелевую рубаху. Снимает майку и слегка ежится. Он трет ладонью грудь.
Как? Все готово?
Готово. - Я уже разбавил воду и зачерпываю первый ковшик. Он берет мыло и склоняется над тазом.
Лить, дядя Люша?
Давай помаленьку. - Я поливаю из ковша на его тонкие руки,
потом на голову. - Давай еще. - Я поливаю еще, потом еще. Он кряхтит, отфыркивается. Шея и лицо от горячей воды краснеют. Я смываю мыльную пену между его лопаток. - Ох, хорошо, словно заново родился. - Подаю ему свежее полотенце. - Ну, молодец! - Дядя Люша доволен. Он любит мыться, любит воду. Это у него еще от плена. Да, в первую мировую он успел побывать в плену у австрийцев. И в наш город на Волге добирался потом целый год откуда-то из Закарпатья. - Только вода и Б-г спасли меня от вшей и болезней, - вспоминает он иногда. На воде он потом и работал. Экспедитором работал в речном порту. Раньше, при тете Рахили, дядя Люша мыл голову аж три раза в неделю. Мылся здесь же, в их одной большой комнате. В старом деревянном доме все удобства расположены дальше по коридору. В конце коридора кухня на четверых соседей. Хорошо еще, что теперь не надо заботиться о дровах. На той же кухне высится газовый котел теплоснабжения.
Дядя Люша одевается.
- Все. Спасибо за помощь. Давай чай пить. Потом сам здесь приберусь. - Убираться в комнате он мне всегда запрещает. Я снимаю с плитки заново подоспевший чайник. И мы переходим к застеленному белой скатертью обеденному столу. На столе в латунных подсвечниках стоят выгоревшие, со вчерашнего дня, свечи. Рядом лежит молитвенник, и еще, прикрытые газетой, черные коробочки-тфилин с длинными ремешками. Их закрепляют на голове и левой руке, когда молятся. Я в бога не верю. Но вот, что там внутри этих коробочек покрытых потрескавшимся лаком спросить не решаюсь. У нас дома, у бабушки тфилин нет. Их одевают только мужчины. На скатерти уже разложена посуда. Дядя Люша садится в старое венское кресло. Он придвигает ближе фаянсовую масленку, берет нож и начинает аккуратно резать булку.
Дядя Люша, а вы слышали по радио, что американского шпиона в Москве поймали?
А, - произносит он пренебрежительно, - агитка. - Агитка означает – неправда, и он лично этому не верит. - Это они умеют. Я вон по Би-Би-Си слушал, как советская подлодка рыбацкую шхуну чуть было не потопила в Японском море. Они в газетах тебе это не сообщат.
Они - это наше правительство. Вообще старые люди и дядя Люша, и моя бабушка, например, относятся к жизни как-то не так. Я называю их людьми до семнадцатого года. Соблюдают устаревшие традиции, и многое им не нравится. А ведь наша советская страна идет впереди всего человечества по пути прогресса, и на этом пути встречаются, конечно, некоторые трудности, - так сообщал нам по вторникам и пятницам замполит на политзанятиях. Да и в школе, с первого класса, нам говорили то же самое. Я вспоминаю вдруг, как тот тощий армейский замполит, когда клеймил врагов свободы - израильских агрессоров всегда почему-то смотрел на меня. Будто я из всей нашей роты самый главный затесавшийся в ее боевые ряды агрессор. Кстати, Израиль для дяди Люши это любимая тема разговора.
- Как там, в Израиле, дядя Люша? Какие последние новости?
О, там строят. Строят свою собственную жизнь. Эх, если бы не болезни, если бы было мне, хотя бы сорок пять. Уехал бы жить на святую землю. - Я откусываю сахар, прихлебываю чай и думаю про себя, что и сорок пять, и семьдесят пять лет это такой одинаково преклонный возраст. И что мне до него еще жить, да жить. - Уехал бы, не задумываясь отсюда, - продолжает дядя Люша. - Вот, если у них в Израиле что-то плохо, так там и говорят - плохо. Если хорошо - значит хорошо. А у нас тут все хорошо. Как может быть все и всегда хорошо? Вчера хорошо, сегодня хорошо, а завтра будет еще лучше. Сплошные агитки.
Не так давно, в киоске увидел я маленькую книжку с буквами как в молитвеннике. На еврейском языке значит. На обложке по синему полю скакали куда-то, или может быть, уже откуда-то возвращались, красноармейцы в буденовках. Конечно, я ее купил и принес дяде Люше. Мне казалось, он обрадуется, увидев такую редкость.
- Вот, дядя Люша, смотрите какая книга! - Начал я с порога. Дядя Люша взял книжку в руки, перелистал. И выдал свое коронное заключение, - Агитка. - Судя по обложке, речь там шла о гражданской войне, а у дяди Люши об этом времени было свое мнение. Я оборачиваюсь и смотрю на этажерку со старыми газетами и журналами. Так и есть, мои скачущие красноармейцы спокойненько лежат там же на полке, где я их оставил. Дядя Люша к ним, похоже, и не прикасался. На самом верху этажерки стоит большая фотография, наклеенная на толстый картон. На ней рядами лица серьезных мальчиков и симпатичных девочек. Это фотография выпускников десятого класса сорок четвертого года. На ней сын дяди Люши - Арон. Через год, в мае, он скончается от ран в госпитале на территории Польши. Когда дядя Люша получил извещение о его смерти, а попросту похоронку, он никому ее долго не показывал. Боялся за тетю Рахиль, которая души не чаяла в своем единственном сыне. Надеялся, наверное, на чудо. Германия к тому времени капитулировала, и бывали же случаи, когда похоронка приходила, а человек оказывался живой. Но на этот раз чуда не произошло.
Мы пьем чай. Я расспрашиваю дядю Люшу о его детстве. Память у него ясная и он рассказывает мне, увлекаясь о местечке, где он жил, со своими старшими братьями - моим покойным дедом, и самым старшим Моисеем. Мне известно, что дядя Моисей приходит сюда к нему по воскресеньям. Он приносит молоко и творог. Я наливаю нам еще по кружке. В чай дядя Люша добавляет разные травы. Поэтому даже обычный грузинский у него всегда вкусный. Пить его приятно. Но все же после третьей кружки с сахаром в прикуску я сдаюсь. - Все, дядя Люша, напился. Спасибо.
Как раз в это время раздается стук в дверь. Кто это может быть? На пороге появился высокий пожилой человек. Вот это да! Просто сюрприз какой-то. Это же сам дядя Моисей. Давно я его не видел. По всему видно, что дядя Люша рад неурочному визиту.
Проходи, проходи, - машет он, приветствуя брата.
Дядя Моисей споласкивает руки под рукомойником, стоящим у двери, потом присаживается к столу.
Возьми, молоко кипяченное, - он достает из черной сумки и ставит на стол две литровые бутылки с полиэтиленовыми крышечками. - Э, да у вас тут банно-прачечный день. По-нашему, по-русски надо это дело отметить. Верно парень? - подмигивает он, переходя на идиш. Я спиртное обычно не пью и мне как-то все равно. Но дядя Люша поднимается, подходит к кухонному столику у окна, на котором стоит большой ламповый радиоприемник. Я знаю там, в столике за дверцей хранится графинчик с ягодным самодельным вином. Дядя Моисей говорит, что он не стал садиться в трамвай, ведь сегодня суббота, а прошелся пешком. Путь неблизкий, думаю я, если бы дядя Люша не попал когда-то в автомобильную аварию, он бы тоже наверно был еще такой же крепкий старичок. Дядя Моисей, рассказывая, специально произносит некоторые фразы по-русски, что бы я лучше понял, что к чему. Оказывается, завтра он на трехпалубном теплоходе уплывает в Астрахань. Дочери, их у него две, купили ему путевку. Дядя Люша приносит из того же столика граненые рюмки, наполняет их и попутно справляется о здоровье общих знакомых. Дядя Моисей, жестикулируя, отвечает с подробностями, и о знакомых, и о том, чем он занимался прошедшую неделю. Но неожиданно почему-то замолкает. Лицо его становится немножко сконфуженным. Не знаю прав ли я, но мне кажется, что ему почему-то перед братом стыдно. Его сын Абрам тоже не пришел с войны. Погиб на Украине. Но у дяди Моисея такие хорошие дочери, которые о нем заботятся, и есть у него еще самого здоровье, чтобы ходить пешком, а дядя Люша одинок и почти не выходит из своей большой комнаты. Их разговор как-то вдруг непонятно оборвался. Наступило странное молчание. Стало слышно даже, как с жужжанием бьется в оконных стеклах оса. И я понимаю, что мне самому надо что-то сделать. Нужно разорвать эту наступившую тишину. Тогда я поднимаю свою наполненную до краев рюмку и, подражая интонациям дяди Люши, произношу на идиш.
Ну что, евреи? За жизнь!
Вот это правильно, - говорит дядя Люша, и в глазах его зажигаются веселые огоньки, - За жизнь!
Теперь они оба широко улыбаются. Мой тост им явно понравился.
Правильно парень! Хорошо сказал. За жизнь! - Дядя Моисей протягивает рюмку.
И мы все вместе чокаемся. За жизнь!