худ. Грегори Нахомзон

«Нет нужды выходить из дома. Останься за своим 
столом и прислушайся. Даже не прислушивайся, жди. 
Даже не жди, останься неподвижен и одинок. И мир 
разоблачит себя перед тобой, он не сможет 
поступить иначе...» 

Франц Кафка   

СВИДЕТЕЛЬСТВО

Нас только трое. Не так уж много. Гирш, сумасшедший босяк, бредёт по бесконечному коридору нашей больницы, волоча за собой по полу тесёмочные завязки белых больничных штанов. Стены выкрашены белилами и белый Гирш растворяется в ослепительном, сияющем этом свечении. Лабиринт коридора уводит его далеко и вернётся ли когда-нибудь Гирш, никто не знает из нас оставшихся.

Врачи давно уже покинули надёжную нашу больницу, забыв здесь нас, своих пациентов. За ними ушли санитары, няньки, сёстры, уборщики. Последним покинул нас сторож, закрыв дверь на большой амбарный замок. Конечно же сторож прав, к чему бы ему оставаться? Никто не ценил его по достоинству. Перед каждым последним врачом пациенты срывали шляпы и долго махали ими ему во след. На сторожа никто не обращал внимания. Наоборот, каждый входя- щий в ворота норовил подтолкнуть его - мол, шевелись быстрей, недотёпа!

Сторож должен был уйти первым. Но долго мялся, растяпа. Почему это так? Может он вообразил себя капитаном терпящего крушение судна, что вместе с крысами должен плюхнуться в воду последним? Но крысы-то ведь остались. Вот они сидят ровными рядами в комнате распорядителя. Сидят, точат зубы. Распорядитель давно убежал. Мы закрыли там их на ключ, всех этих крыс. Пусть себе точат зубы. Нам они не страшны. Мы столь худы, что не представляем для них поживы.

Файвл, самозванец, сидит напротив, свесив ноги с голой кровати. Ещё вчера объявил он себя королём пустующей нашей больницы. Это не трудно - объявить себя королём. Я не был против. Одинокий король сползает с кровати, надевает зелёный халат и идёт к комнате распорядителя. Он заглядывает в замочную скважину. Крысы сидят недвижимо. Откашлявшись, громким голосом Файвл начинает вещать - Твари! Вы в заточении. Хорошо ли томиться в узилище? Знайте, придёт к вам кровавый зверь и пожрёт вас. Ибо нет тем прощения, кто обгрыз прошлой ночью мой выходной халат! –

На цыпочках Файвл отбегает от двери и, взмахивая руками, бросается по палатам. С треском распахиваются их двери. Пустые палаты однообразием своих коек напускают на Файвла тоску. Он терпеть не может больничного их убранства. С грустью, разочарованный выходит он в коридор. Он ищет облезлую нашу кошку, что приблудилась вчера. Стоило только нянькам и многочисленным сёстрам покинуть нашу обитель, как стремглав в неё прошмыгнула застенчивая одинокая тварь. Файвл рыщет по коридорам, но кошка не знает о заготовленном для неё пире. Пожалуй, она забилась в какой-нибудь ящик письменного стола начальника нашей больницы и там блаженствует, съёжившись, спрятавшись в кипе прошлогодних газет. Файвл, вновь размахивая руками, неистово скачет по коридорам, - Кошка - витийствует он - Я, король больницы, призываю тебя, шелудивая тварь!

Возвращается Гирш из бесконечного путешествия по немыслимым больничным просторам. Он несёт нам три засохшие суфгании. Он устраивается на кровати, подтягивает худые длинные ноги и вгрызается в суфганию лошадиными своими зубами. Он грызёт булки одну за другой, в упор рассматривая меня круглыми остановившимися глазами. Гирш давно уж сошёл с ума. Что сказать мне ему? У нас не осталось еды. Вдруг врывается Файвл, стремительностью своей сотрясая больничные койки. На руках его кособокая кошка. Разглядев изчезающую суфганию, мигом бросаются они на добычу, но Гирш успевает засунуть её целиком в свой огромный прожорливый рот.

Король больницы, выпустив кошку, набирает воздух для гневного спича, но я хватаю палку и колочу ею по спинке кровати. Я колочу ею как ненормальный, потому что уже нет сил у меня слушать королевские речи. Гирш с набитым прожорливым ртом, хватаясь за белые падающие штаны, изчезает в лабиринтах палат. Король больницы опускается на голый холодный пол и, обняв обритую свою голову, горько плачет.

Я перестаю стучать, мне жаль Файвла. Почему бросили нас в этой больнице? Быть может все уже вылечились и ушли в белый свет, оставив тут нас, неизлечимых? И правда, не стоит из-за трёх сумасшедших держать больницу открытой. Ведь все остальные уже здоровы.

Мы умираем. Я думаю, что умираем. Файвл скукожился, забился в угол кровати и тихонечко ноет. Вернулся Гирш, ничком рухнул на свою койку и неизвестно: быть может его уже нет. Я лежу на спине. Кровать моя между ними. Кособокая наша кошка, пробравшись в комнату распорядителя, обрела там свой горький покой. Файвл принёс, плача, разодранный крысами обглоданный её труп.

Замок на нашей больнице висит снаружи. Как будто бы нас уже нет. Нас закрыли и вот мы перестали существовать. Никто не знает, что мы ещё живы.

Я, лежащий, между сумасшедшим босяком Гиршем и скрючившимся королём самозванцев, свидетельствую - мы ещё живы. Пожалуйста, не забывайте о нас. Хоть кто-нибудь, вечером, за ханукальным столом пусть вспомнит, что мы ещё существуем.

ПРОИСХОЖДЕНИЕ СЕМЬИ

Наша фамилия Будда. Нас так иногда и называют: семья Будд. Или говорят - вон пошёл Будда. У нас большая семья: нас четверо братьев и трое сестёр. Все мы велики ростом, широки в плечах и сильны. Про нас так иногда и говорят - это семья силачей. Частенько в праздники вместе с родителями мы гуляем по улицам. Все прохожие оглядываются на нас. Но вот что нас удивляет: как же выросли мы такими большими, если родители у нас лилипуты? Мы не можем ответить на этот вопрос. Но задаём его себе всё чаще и чаще.

Мы слышали, что где-то в Индии есть такой бог - Будда. Может быть он наш родственник? Мы, три сестры и четверо братьев, часто собираемся за вечер- ним чаем и начинаем мечтать - вот бы добраться до этого Будды однажды. Но никто из нас не знает где находится Индия. Мы не смогли найти её на нашей старой географической карте. Может быть там её вообще нет. Но с другой стороны, мы не нашли на ней и своего дома. Как можно после этого верить картам?! Ведь мы даже не знаем, кто их рисует.

И всё-таки одна мысль не даёт нам покоя - родственники ли мы бога или случайные однофамильцы? Если родственники, то почему никто вокруг не знает об этом? А если знают, то почему скрывают от нас?

Но разве у родственников бога могут быть родители - лилипуты? Скорей всего нет... Быть может это не наши родители? Быть может зловредные лилипуты из зависти выкрали нас младенцами, а теперь всем бахвалятся, что вырастили великанов? Тогда они настоящие хвастуны. Такие нахальные, такие маленькие и злые. Зачем нам такие родители?

Мы отвели их в лес, двух этих неприятных лилипутов, что столь долгое время выдавали себя за наших родителей. Пусть съедят их там волки. Ведь волки голодные. Что могут сделать два лилипута против стаи голодных волков? Только отдаться им на съедение.

Как же найти нам своих родителей? Мы спросили об этом у всех соседей. Но соседи наши очень глупы, они ничего не знают. Даже видя наше сиротство, никто из них не предложил взять нас к себе на воспитание. Да это нам и не нужно. Ведь мы хотим найти только наших настоящих родителей. Для того, чтобы установить истину.

Быть может индийский Будда не родственник наш, а отец? Тогда мы - его дети.

Мы обошли весь город и рассказали всем его жителям, что мы - дети Бога. Никто не возражал нам. Все горожане согласились с этим открытием.

С тех прошло много лет. Немногое изменилось в нашей жизни. Но при встрече с нами многие теперь говорят - вон идут дети Бога.

УГЛЕКОПЫ

Тщательно выбрив чёрные щёки, два углекопа напялили фраки и увязали цветные бабочки на жилистых шеях. Выйдя на лестницу, они нахлобучили цилиндры на свои яйцевидные головы. За углом, в арке, поджидал их чистильщик. С яростью набросился он на их узконосые туфли. Щётки вгрызлись в старую кожу и вскоре туфли засияли, как старые потрескавшиеся зеркала. Углекопы зашагали по улице, держась за руки и подняв вверх костлявые чёрные лица.

Не то что бы я увязался за ними следом, нет, просто мне захотелось посмотреть, куда это направляются два углекопа, нарядившись во фраки. Они быстро свернули с центральной улицы и вошли в переулки. Мне показалось даже, что я потерял их из виду. Переулки вообще настолько извилисты, нетрудно в них заблудиться. Я уже стал оглядываться по сторонам в поисках обратной дороги, но тут разглядел впереди два покачивающихся цилиндра. Подойдя ближе, я не нашёл углекопов - оба цилиндра были надеты на длинные палки, стоящие перед обшарпанной дверью. Дверь была украшена чьим-то неумелым рисунком, изображавшим кривого углекопа с цилиндром на сплющенной голове. На двери висел огромный замок. Присмотревшись, я заметил, что замок открыт и только для виду вставлен в медную щеколду. Любопытство охватило меня: что может происходить за этой дверью? Я осмотрелся вокруг. Никого не было в переулке. Скорее всего углекопы шмыгнули в эту дверь и как-то ухитрились навесить замок снаружи. Зачем? Быть может для того, чтобы отпугнуть чужаков? Но если бы в своё время я стал углекопом, я не был бы сейчас чужаком для них. Быть может я просто не знал, кем нужно мне стать.

Убедив себя таким образом, я снял ненужный замок и приоткрыл дверь. Внутри не было ничего, кроме бесконечного плохо освещённого коридора. Я двинулся вперёд. Стены были выкрашены в ужасный жёлто-оливковый цвет. Пахло сыростью и старыми крысами. Идти пришлось столь долго, что я успел уже основательно устать и разочарованный бессмысленным этим путешествием готов был повернуть обратно, но тут впереди что-то забрезжило и, наконец, я добрался до конца коридора. Там ждала меня узкая лестница. Её ветхие ржавые перила казалось рассыпятся, стоит только на них опереться. Лестница кончалась дырой. Я подтянулся на руках, оперся коленями и выбрался наружу.

Я огляделся. Я был поражён: бесконечный пустырь расстилался по сторонам. Казалось, что я под землёй прошел городскую черту и выбрался за город. Но этого не могло быть. Во-первых я шёл не так долго, чтобы преодолеть расстояние отделяющее центр города от окраин. А во-вторых, насколько я знаю, наш город окружают леса и озёра, а не заброшенные пустыри. Я не успел ещё как следует рассмотреть всё вокруг, как меня уже подхватили под руки с обеих сторон. Это были два углекопа. Они так сильно схватили меня, что ноги мои перестали касаться земли. Стремительно понеслись они вперёд и тело моё приняло почти горизонтальное положение. Я не терплю насилия над собой и потому громко пытался выразить своё возмущение, но углекопам было плевать на него. Они притащили меня в какое-то помещение похожее на гигантскую баню. Откуда взялся этот дом я не знаю, я не заметил на пустыре никаких строений. В огромном зале, покрытым кафелем, рядами стояли длинные скамейки и на них, плотно прижавшись одна к другой, сидели голые женщины. Женщин было так много, что если бы кому-нибудь в голову пришло пересчитать их, он вынужден был бы потратить на это целый день. Вдруг углекопы вновь набросились на меня и мгновенно сорвали с меня одежды. Я стал голым, как и эти женщины, что даже не повернули головы, чтобы взглянуть на меня. Углекопы, прихватив с собой мою одежду, исчезли так же внезапно, как и появились. Слабая надежда мелькнула у меня - быть может они всего лишь - воры?

Я пошёл по рядам. Мне показалось, что женщины мертвы. Я даже наклонился к нескольким из них, чтобы почувствовать их дыхание, но так и не услышал его. Они сидели недвижимо, уперев остекленевшие взоры в затылки впередисидящих. Я растерялся. Я не знал, что я должен делать теперь. Искать выход? Но куда мне идти? Уверенность в том, что мне необходимо вернуться обратно в город, вдруг покинула меня. Смерть, о которой я почти никогда не думал и которую всегда боялся, вдруг предстала передо мной в ином обличии. Тысячи самых разных женщин, обладать которыми я стремился всю жизнь, обнажёнными сидели передо мной. И все они были мертвы. Я, владеющий, наконец, этим несметным богатством, не мог распрядиться им. Я расхаживал по рядам, трогал их лица, животы, груди и не мог с ними ничего поделать. Они не чувствовали меня... Я мог только умереть вместе с ними. Ещё раз осмотревшись вокруг, я опустился на пол и растянулся во весь рост на этих холодных немых кафельных плитах. Возможно, я ожидал, что смерть придёт и ко мне.

Не думаю, что я пролежал так долго. Невесть откуда появившиеся углекопы поставили меня на ноги, всунули моё тело в одежды и, почти волоком, подхватив подмышки, дотащили до дыры, из которой я появился на пустыре. Почти силой они спустили меня вниз и в тот момент, когда мои ноги упёрлись в перекладину лестницы, чем-то тяжёлым завалили выход над моей головой. Мне ничего более не оставалось, как спуститься по лестнице вниз и проделать весь обратный путь по сырому пахнущему старыми крысами коридору. Я выбрался в город. Была уже ночь. Переулки, как всегда были плохо освещены и я долго плутал, прежде чем мне удалось выбраться на центральную улицу. Только к утру я добрался до дома. Дети мои и обе жены были так обеспокоены моим отсутствием, что не спали всю ночь. Я успокоил их, как смог. Залез под одеяло и подоткнул его под себя. Видимо я замёрз: меня била дрожь. Собака пришла ко мне и облизала ступни. Не помню, как удалось мне заснуть. Жёны долго сидели возле меня и гладили мою голову. Мне снились ряды мёртвых женщин.

Теперь, когда два углекопа, тщательно выбрив чёрные щёки, напяливают фраки, увязывают цветные бабочки на жилистых шеях и, нахлобучив цилиндры, выходят на улицу, я пытаюсь попасться им на глаза. Вдруг они узнают меня и вновь возьмут с собой на пустырь. Но они больше не замечают меня. Наверное, кто-то другой увязывается за ними вслед. Кто-то другой заглядывает в глаза своей смерти.

ЖИЗНЬ Г-ЖИ ФИШ

Г-жа Фиш всегда любила мужчин. Впрочем, она любила и женщин. Часто казалось ей, что она любит их вне зависимости от их возраста, пола и внешности, просто любит их всех, как можно любить кошек, канареек или собак, испытывая особые чувства именно к этому разряду млекопитающих.

Г-жа Фиш была особой рыжей, довольно костлявой, но при этом обладала одним несомненным достоинством, резко выделяющим её из компании её многочисленных товарок: г-жа Фиш была обладательницей удивительного, непомерного, пышного зада. Гигантский её зад существовал как бы отдельно от всего тела и производил впечатление существа живущего по собственным желаниям и прихотям. Уникальность его размеров, обольстительность и нахальство, с которым он вёл себя в обществе, вызывали неизменный фурор у всех, кому только удавалось удержать на нём взор. А удержать взор на нём было нелегко, ибо с одной стороны не заметить столь величественный предмет было практически невозможно, но с другой, лишь только взгляд ваш задерживался на нём более мгновения, непреодолимая сила влекла вас вперёд и властно требовала немедленно заключить в объятия эти огромные пышущие ягодицы, яростно схватить их, сжать и растерзать на куски. Причём удивление вызывало то, что подобное желание охватывало совершенно разных людей, вне зависимости от их пола, религиозной конфессии или возраста. Даже младенцы высовывались из колясок, чтобы протянуть слабые ручки к неспешно шествующей мимо них г-же Фиш. Известно было несколько трагических случаев, когда ряд пожилых господ получили апоплексический удар, лишь издали заприметив проходящую г-жу Фиш. А со многими женщинами, которые оказывались в непосредственной близости от неё, приключались просто истерические припадки.

Нельзя сказать, чтобы зад г-жи Фиш приносил ей одно беспокойство. Нет, безусловно он был предметом её гордости. Правда, некоторую тревогу вызывало его бесконечное желание как можно быстрее отдаться в чьи-нибудь цепкие руки. Г-жа Фиш считала его наклонности несколько мазохистскими: ему постоянно требовалось, чтобы его щипали, терзали и мяли, причём желательно одновременно несколько разнополых существ. Иногда, когда у г-жи Фиш случалось хорошее настроение, она потакала его капризам, заходя, если это случалось на улице, в ближайший подъезд и подставляя свою роскошную оголённую плоть жадным нетерпеливым рукам случавшихся неподалёку прохожих. В эти мгновения слух о происходящем с быстротой молнии разносился по нашему городу и уже через несколько минут толпы граждан осаждали подъезд. Люди целыми семьями выбегали из соседних домов, чтобы хотя бы одним глазком, подпрыгивая и заглядывая через головы впереди стоящих, насладиться потрясающим зрелищем. Из-за ужасной давки случавшейся каждый раз, большинству горожан не удавалось взять приступом злополучный подъезд и они уходили, досадуя, потирая ушибленные бока и завидуя тем счастливчикам, что первыми ворвались в парадное. Счастливчики же, обычно человек семь или восемь, через полчаса радостно выскакивали из дверей и на целую неделю становились городскими героями. Обычно, если среди них попадалось несколько дам, женское общество устраивало им выступления, где, во-первых, они могли рассказать об удивительных ощущениях, доставленных им г-жой Фиш, а, во-вторых, поделится опытом, как оказаться в нужный час в нужном месте и, уловив едва заметное желание данной г-жи, немедленно юркнуть за ней в первую попавшуюся подворотню.

В результате всего этого так много граждан стало сопровождать на улицах рыжую г-жу Фиш и подстерегать внезапно охватывающие её желания, что на центральной площади остановилось движение, и городской магистрат, собравшись на экстренную сессию, был вынужден вынести решение о выделении специального места для проведения подобных мероприятий. Г-же Фиш была предложена небольшая сцена, находящаяся в центре городского сада, возле которой были уютно расставлены аккуратные ряды деревянных скамеек. Теперь, когда у г-жи Фиш было хорошее настоение, она немедля отправлялась в городской сад, где её уже поджидали толпы взволнованных сограждан. Садовнику, г-ну Пунку, пришлось даже увеличить количество мест, забрав для этого все стулья из местного кинотеатра. Городской совет в полном составе с жёнами, детьми и их гувернантками занимал первые ряды стульев, г-жа Фиш взбиралась на сцену и удивительное представление начиналось.

Стоило лишь г-же Фиш обнажить уникальную часть своего тела, как в то же мгновение первая десятка горожан, ещё с вечера записавшихся в очередь, гурьбой взбегала на сцену и набрасывалась на необъятный зад. Десятки следовали за десятками. По вечерам приходилось зажигать фонари: поток страждущих был неиссякаем. Иногда действо затягивалось столь надолго, что многие зрители устраивались ночевать прямо в саду, только для того, чтобы утром не пропустить начала полюбившегося им зрелища.

Популярность г-жи Фиш росла. Вскоре она достигла таких размеров, что жители соседних с нами городов почитали за честь приехать к нам только для того, чтобы получить автограф знаменитой дамы.

При этом слава не повлияла на характер самой г-жи Фиш. Она по-прежнему оставалась той же скромной домашней хозяйкой, коей и была до описываемых событий. Просто расписание её жизни претерпело некоторое изменение: раз в неделю она взбиралась на сцену городского сада и позволяла своей страждущей плоти быть растерзанной нетерпеливыми руками жителей нашего города. Но частная её жизнь носила всё тот же тихий характер и была неприметна общественному взору.

Даже в мгновения наивысшего взлёта своей особенной славы, когда имя её было на устах у всего нашего города, г-жа Фиш не изменила ни своим привычкам и вкусам, ни своим старым друзьям. По- прежнему вставала она рано утром, распахивала окно и, стоя в дезабилье, наслаждалась свежим утренним воздухом, раскланиваясь с соседями. После чего медленно выпивала три рюмки брусничного ликёра и, не спеша, с возрастающим упоением начинала ёрзать на стуле, который по специальному для неё заказу соорудил наш инженер, г-н Корп. Наконец, не имея более сил выдержать томительную эту негу, г-жа Фиш вскакивала и вцепившись обеими руками в гигантские свои ягодицы с остервенением начинала их теребить, щупать и мять. Иногда напряжение достигала такого предела, что г-жа Фиш подбегала к косяку двери и со страстью и яростью начинала тереться об него задом. Если и эта мера не приносила желанного удовлетворения, она звала на помощь своих домашних, а также подругу, живущую по соседству, и только тогда, наконец, благодаря общим усилиям, г-же Фиш удавалось приобрести свойственный ей покой и душевное равновесие.

Подругу, живущую по соседству, звали - г-жа Вольц. Г-жа Вольц, дама с ослинным лицом и бесконечно длинной застенчивой грудью, всегда завидовала г-же Фиш. Мучимая бессонницей, она не раз представляла себе, как провидение, наконец, смилостивится и над ней, и чудный, необъятный зад г-жи Фиш займёт место её худых угловатых бёдер. Сочетание таких великолепных достоинств, как собственные вислые груди и чужой непомерный зад, сделали бы её неотразимой. Знала ли она в ночи своих мечтаний, что и госпоже Фиш не спится в соседнем доме, что и она, оглаживая свою короткую острую грудь, грезит в это время о том, как бы сменить её на тяжёлые печальные груди своей лучшей подруги? Она представляла себе, как выставит их напоказ, высунувшись из окна и свесив вниз эти чудесные экзотические плоды, и как каждый прохожий, задрав голову и поднявшись на цыпочки, сможет быстро лизнуть на ходу её раскачивающиеся длинные груди. Она даже чувствовала, как они уже начинают мотаться от нетерпения, шлёпая её по мягкому животу. В эти моменты всякий раз ей хотелось схватить их покрепче и ещё сильнее оттянуть вниз, но тут взгляд её падал на собственное тело, она с тяжким разочарованным вздохом переворачивалась на другой бок и грустно безрадостно засыпала.

Вообще жизнь г-жи Фиш не сразу складывалась удачно. К примеру, она долго не могла подобрать себе достойного кавалера. И лишь после того, как ей удалось перебрать всех знакомых ей представителей мужского пола, она стала жить с г-ном Дрендмаером. При этом считать, что г-н Дрендмаер оказался лучше всех тех мужчин, с которыми г-жа Фиш когда-либо имела дело, было бы явным преувеличением. Это был тонконогий и маленький господин, носивший тяжёлую бороду и большие роговые очки. Но у него был целый ряд безусловных достоинств. Прежде всего он был тих, словно мышь, и часто посиживал в уголке, думая о чём-то своём и совершенно не раздражая свою избранницу. Во-вторых, стоило лишь г-же Фиш случайно повернуться спиной, как г-н Дрендмаер тут же быстренько вскарабкивался на её гигантскую нижнюю часть и, ловко пристроившись там, со скоростью и быстротой зайца немедленно удовлетворял возникшее у него желание. И несмотря на то, что процедура эта могла повторяться множество раз в день, неутомимый маленький господин не ведал усталости. Г-н Дрендмаер вообще отличался необыкновенной проворностью: многие соседки по дому частенько зазывали его к себе и не проходило и трёх минут, как он уже выскакивал из очередной двери и мчался на следующий этаж. Выдавались дни, когда неутомимый Дрендмаер так и носился с этажа на этаж, пока по несколько раз не оббегал всех соседок и только к вечеру, запыхавшись, возвращался домой, но неизменно при этом прямо с порога бодро вскарабкивался на г-жу Фиш. Г-жа Фиш одобряла его проворность и неординарные заячьи способности. Ей даже льстила та растущая популярность, которую её избранник постепенно приобретал в их доме. Она надеялась, что когда-нибудь он сможет с такой же скоростью оббегать хотя бы половину нашего города и тогда, как и она, станет по-настоящему знаменит.

К тому же у г-на Дрендмаера наверняка присутствовал и ряд других выдающихся талантов. Например, он считал себя талантливым сочинителем и по ночам в уголке что-то быстро писал на старых школьных тетрадях. Полдюжины этих тетрадей принадлежали племяннику г-жи Фиш, совсем юному созданию по имени Йонкеле. Йонкеле жил в другом городе, но давно уже сошедшая с ума сестра г-жи Фиш, всякий раз, при первом же удобном случае сплавляла его к тётке. В этот раз под предлогом того, что она чувствует себя адмиралом Морганом и открывает военные действия против далёкой Испании, она выслала Йонкеле, как вражеского шпиона. Йонкеле восторженно принял очередную ссылку. Целыми днями он бродил по квартире, подглядывая за г-жой Фиш. Он утаскивал к себе в комнату предметы её нижнего белья и прятал их под подушкой, а ночью напяливал безмерные тёткины паталоны и вылезал на балкон, демонстрируя себя запоздалым прохожим. Когда и г-н Дрендмаер поселился у них в квартире, Йонкеле вынужден был часами простаивать на корточках у дверей тёткиной спальни, прижавшись горящим глазом к замочной щели, чтобы не пропустить тот момент, когда г-н Дрендмаер приступит, наконец, к своим акробатическим упражнениям.

Г-жа Фиш несмотря на своё благосклонное отношение к столь раннему развитию юного существа, осознавала, что она несёт ответственность за его воспитание и потому часто одёргивала Йонкеле, когда на её взгляд он преступал границы благовоспитанности. Например, однажды, когда ему, наконец, удалось, опередив г-на Дрендмаера ловко запрыгнуть на неё, г-жа Фиш не видя, естественно, что делается у неё за спиной, приняла его за своего избранника, слишком поздно обнаружив собственную ошибку. Зато в этот день она не только лишила юного нахала вечернего пирога, но и демонстративно изъяла все предметы своего нижнего белья из-под его подушки.

Однако её подруга, г-жа Вольц, не одобряла подобные строгости, она относилась к Йонкеле куда более снисходительно. Не говоря о том, что и сама она, приходя в гости, немедленно разоблачалась донага и начинала примерять панталоны своей подруги. Часами, гордая, разгуливала она по квартире, натянув на свои костлявые бёдра роскошные, падающие с нее фиолетовые штаны и раскачивая голыми застенчивыми грудями. Г-жа Фиш на это время принимала некоторые меры предосторожности: она запирала юного шалуна в его комнате, но уже через короткое время оттуда раздавался пронзительный вой. Дело в том, что г-жа Вольц использовала малейшую возможность для того, чтобы оказаться перед замочной скважиной запертой двери и помотать перед ней своими грудями. Йонкеле же, прильнув к скважине с другой стороны, пытался засунуть туда хоть какой-нибудь из своих органов, начиная от языка и кончая большим пальцем ноги, чтобы только дотронуться до удивительных предметов раскачивающихся перед его плотоядным взглядом, словно два живых, огромных и невиданных доселе плода.

Г-жа Фиш не раз выговаривала своей подруге, что подобные развлечения могут плохо сказаться на воспитании мальчика, но та лишь жеманничала в ответ и уверяла, что ей жалко бедное дитя. С живостью она тут же припоминала их общую игривую юность и месяцы проведённые в пансионе для особо одарённых природой детей. Обе госпожи, а тогда ещё совсем юные трепетные создания, попали туда благодаря своим отличительным формам. Собственно говоря, только такая молодёжь и могла попасть в это уникальное заведение. Ведь пансион был гордостью нашего города. Несколько раз в год юные создания в торжественной обстановке демонстрировали свои особенности нашим налогоплательщикам. Классная дама, строгая г-жа Штуц, всегда предъявляла к своим воспитанникам повышенные требования. Кстати это именно ей пришло когда-то в голову основать данное заведение и потратить много нервов и сил, чтобы убедить нашу бюрократию в необходимости создания подобного пансиона. Г-жа Штуц и сама обладала некоторыми особеностями, которые долгое время пропадали втуне, будучи скрытыми от взоров широкой публики. Дело в том, что тело г-жи Штуц было удивительно волосато: чёрные блестящие шелковистые волосы покрывали не только её руки и ноги, но так разрослись на грудях, животе и подмышках, были настолько густы и приятны наощупь, что представляли собой невиданное дотоле совершенно уникальное зрелище. Что и позволяло г-же Штуц выступать на общих представлениях наряду со своими воспитанниками.

Кстати, именно благодаря этой самой г-же, юный Дрендмаер не попал в своё время в наш привелигированный пансион. Он просто не смог сдать экзамен, который принимала сама г-жа Штуц. Когда она с гордостью сбросила одежды и предстала перед юным Дрендмаером во всём своём первозданном великолепии, он просто напросто растерялся и глубоко поражённый увиденным не смог проявить даже доли своих заячьих способностей. Столь позорно провалившись на вступительном экзамене, он, конечно, не был принят в славный пансион. О чём, кстати, не переставал сожалеть всю свою жизнь. Он всегда завидовал обеим дамам, закончившим пансион с отличием. Г-н Дрендмаер был уверен, что получи он в своё время надлежащее образование, жизнь его сложилась бы по-другому и сейчас ему не только ни приходилось бы по несколько раз в день оббегать их дом в поисках заслуженной славы, а наоборот, у дверей его квартиры стояла бы очередь из всего женского, а может быть даже и мужского населения города.

Обычно, в то время, когда дамы предавались счастливым воспоминаниям, рассказывая о том, как каждая из них сдавала свой личный экзамен г-же Штоц, г-н Дрендмаер поглядывал на г-жу Вольц, пытаясь через толстые стёкла своих очков получше разглядеть её удивительные достоинства. Но всякий раз так случалось, что именно в этот момент г-жа Фиш поворачивалась к нему своими могучими ягодицами и Дрендмаер, повинуясь беспощадному зову своего таланта моментально вскарабкивался на них. Г-жа Вольц при этом всегда аплодировала. Нельзя сказать, что г-жа Фиш ревновала избранника к своей лучшей подруге, просто она не была полностью уверена в г-не Дрендмаере. Ведь не получив классического образования и очаровавшись уникальными прелестями её подруги, он мог быстро погубить свой нераскрытый ещё до конца талант. У г-жи Фиш были сомнения, сможет ли он оторваться от этих очаровательных бесконечных грудей через свои обычные три минуты и не иссякнет ли его жизненная сила, если подобное мероприятие затянется на целые полчаса.

Естественно г-жа Вольц придерживалась противоположного мнения. Специально, в присутствии уважаемого Дрендмаера она вытягивала свои груди так далеко, что они накрывали низ ее живота, а огромые пунцово-розовые соски дотягивались иногда и до середины бедра. В эти моменты г-н Дрендмаер приходил в страшное возбуждение и если г-жа Фиш не успевала вовремя повернуться к нему спиной, громко вскрикивал, выбегал за дверь и множество раз подряд оббежав все квартиры их дома, только к вечеру, запыхавшись, возвращался домой. Где вновь заставал милую беседу обеих дам. Причём плотоядная г-жа Вольц, при виде его немедленно начинала раскладывать на столе свои удивительные груди. Её подруга в тот же момент принималась решительно убирать их с обеденного стола, успевая обнажить нижнюю часть спины и подставить её для обозрения запыхавшемуся Дрендмаеру. Конечно же, в эти мгновения он, как и всякий раз, проявлял свой могучий талант, г-жа Вольц кричала: «Браво!», и хлопала в ладоши, запертый юный племянник пронзительно выл, разрывая на клочки милостиво оставленные ему панталоны, вечер подходил к концу, на улицах зажигались фонари и уже через три отведённые для Дрендмаера минуты все усаживались пить чай с брусничным ликёром.

Под столом толстые пальцы ноги г-жи Фиш забирались под длинную юбку г-жи Вольц и нежно гладили её икры. Жёлтые барабанные пятки г-на Дрендмаера залезали туда же, имея намерение пробраться ещё дальше, нежные стопы племянника блуждали в поисках жарких тёткиных ляжек, наконец, ноги их окончательно переплетались и в упоении замирали. Всех четверых начинала бить томительная сладкая дрожь, юный Йонкеле, не получив даже намёка на какое-либо образование, не выдерживал первым и, мелко трясясь, начинал тоненько выть. Вскоре и г-н Дрендмаер присоединялся к нему, содрогаясь с невиданной быстротой. Ему начинала вторить г-жа Вольц, хрипя и вскидывая грудями, и наконец, последней, взревев громоподобным басом, присоединялась к ним пышащая страстью г-жа Фиш.

В этот вечер всё происходило как обычно, вернее только началось как обычно, ибо в тот момент, когда ноги сидящих уже сплелись и всех их забила та сладостная дрожь, что была предвестницей могучих будущих содроганий и юный Йонкеле уже завыл своим тоненьким голосом, Дрендмаер забился с немыслимой быстротой, а г-жа Вольц уже схватила себя за груди, намереваясь с грохотом выпрастать их на стол, г-жа Фиш издала могучий сотрясающий стены рык и, не имея сил более сдерживаться, вскочила, отшвырнув, словно щепку, созданный г-н Пунком дубовый стул. Произведение инженерного искусства с такой силой врезалось в противоположную стену, что разлетелось на мелкие кусочки. Могучий, неведанный ранее порыв страсти овладел г-жой Фиш. Поведя задом, словно соломину, откинула она в сторону мешающий ей обеденный стол. Её пышущей плоти стало тесно в облегавших её одеждах: треснули по швам салатные панталоны, а комбинация сама разорвалась на многие лоскуты. Г-жа Фиш всхрапнула, мотнув рыжей копной волос. Вскинула огромным задом, зычно рыкнула и призвала присутствующих немедленно оседлать её. Призыв её был столь могучим, что оба наездника, не мешкая ни минуты прыгнули со своих мест и в мгновение ока уже сидели на её огнедышащих ягодицах. Ударив об пол ногой, г-жа Фиш ещё раз так вскинула задом, что оба всадника, не удержавшись на крутой поверхности её бёдер взлетели к потолку, перевернулись в воздухе и рухнули вниз, в отчаянии промахнувшись и пролетев мимо её вздымающегося зада. Тогда Йонкеле, как более молодой и ловкий, хотя и не имеющий богатого дрендмаерского опыта, из последних сил сделал отчаянный рывок и подтянувшись, успел вскочить на могучий круп перед тем, как г-жа Фиш, заржав, выбила ногой дверь и вырвалась на свободу.

Г-жа Вольц со всей страстью откликнувшись на это призывное ржание, в клочки разорвала свои одежды, закинула за плечи длинные груди и откинув свой худосочный зад, выставила его в ожидании всадника. Отчаянно закричав, понимая, что и так упустил драгоценное время, г-н Дрендмаер вцепился в лежащие на спине багрово-розовые соски, сжал ногами костлявые угловатые бёдра и, прокричав нечто нечленораздельное, ударил крепкими пятками по худым ляжкам. Г-жа Вольц пронзительно коротко взвизгнула и с оглушительным гиканьем, стуча каблуками, вынеслась на нашу тихую улицу. Там, впереди неё уже скакала, вздыбливая могучий круп и широко раздувая ноздри, почуявшая волю госпожа Фиш.

Народ высыпал на улицы. Две обнажённые дамы, словно дикие страстные кобылицы, скинув мешающие им туфли и звонко стуча копытами, мчались по нашему городу. Их маленькие всадники с искаженными от напряжения лицами из последних сил пытались удержаться на ходящих под ними ходуном боках. Дамы неслись вперёд, увлекаемые могучим зовом лугов и пастбищ, мчались, ничего не замечая вокруг, навстречу потокам ветра, развевающего их длинные гривы. Зрелища, подобного этому, ещё не видел наш город. Обе дамы призывно ржали и вот уже другие женщины нашего города, отвечая призыву, скидывали с себя стесняющие их одежды и присоединялись к безумной скачке. И вскоре уже целый табун немыслимых кобылиц мчался по узким улицам. Давно скинуты и затоптаны были маленькие наездники, а замешкавшиеся прохожие едва успевали отскакивать в сторону, чтобы не попасть под крепкие, словно камень, копыта. Вела табун, вскидывая огромным крупом и громко зазывно ржа, мчавшаяся впереди всех рыжая кобыла. Она уводила табун за город, ей тесно было в наших узких запутанных переулках.

Жители города бросились к городской окраине, провожая скачущий мимо табун. Среди них было немало женщин, к сожалению своему замешкавшихся и не успевших присоединиться к г-же Фиш. С печалью и невыразимой грустью смотрели они ей вслед... Всё больше нас собиралось там, вот и члены городского совета уже поспешали вместе со своими жёнами, детьми и их гувернантками. Вот и престарелая г-жа Штуц прикатила в инвалидной коляске. Глаза её засветились былым огнём, она даже попыталась вскочить на ослабевшие ноги, чтобы прокричать последний привет бывшим воспитанницам, но силы покинули её, взор погас и она рухнула в инвалидное кресло, навсегда смирившись с судьбой.

У некоторых из нас стояли на глазах слёзы и почти все мы достали свои клетчатые носовые платки и махали ими вслед уносящимуся табуну. Некоторые из нас ещё всхрапывали, пытаясь ударить копытом, но время наше было уже упущено и мы могли только сожалеть о безвозвратно потерянном миге, когда ещё и мы могли бы присоединиться к удивительной женщине и стать свободным, несущемся навстречу всем ветрам табуном.

Много лет подряд доходили потом до нас слухи о рыжей кобыле, что предводительствовала в окрестных горах местными табунами. Дикие мустанги из далёких пампасов перекочёвывали в окрестности города, привлечённые её ржаньем. Но только самые отчаянные жеребцы с огромными детородными органами решались подступиться к рыжей кобыле. Очевидцы рассказывали о том, как она затаптывала насмерть тех неудачников, что с ходу не могли оседлать её мощный круп. Упорные слухи ходили и о её подруге, бывшей госпоже Вольц: будто бы она, расставшись с табуном, обрела славу и могущество среди диких коров, потряся их размерами своего вымени. Говорили, что и сейчас водит она стада травоядных рогатых по бесконечным просторам далёких лугов.

Редким охотникам, забредающим иногда в наши горы, приходилось видеть в лунные ночи, как рыжая кобыла, оставив в долине свои табуны, вскарабкивалась по узким тропам на самый верх скалистого гребня и там в одиночестве, задрав морду к луне, протяжно, призывно ржала. Кого звала она в тишине? Тонконого господина Дрендмаера, что когда-то сочинял в уголке, исписав полдюжины старых школьных тетрадей? А быть может безвременно сгинувшего под лошадиным копытом юного Йонкеле? Или бывшую свою подругу, что бродит в далёких лугах? Кто знает... Может быть взывает она к неведомому своему богу, что увёл её когда-то из нашего города в эти дикие долины и горы... Впрочем по городу ходит так много легенд, называемых на местном наречии «майсы», что навряд ли кому-нибудь, кто когда-либо забредёт в наш город, придёт в голову прислушаться хотя бы к одной из них. Уж больно они неправдоподобны.

Недавно, разбирая наш городской архив, группа школьников нашего города наткнулась на полдюжины старых тетрадей, исписанных мелким убористым почерком. Неизвестный автор повествует на их страницах историю некой женщины, домашней хозяйки, что с детства мечтала о странных и необъяснимых, на наш взгляд, вещах: мечта её заключалась в том, чтобы подобно диким коням вольно скакать по необъятным, заросшим травой просторам. В конце этого повествования автор упоминает и о себе, предчувствуя, как он уверяет, свой печальный безвестный конец: ему суждено будет пасть под копытами своей безумной любовницы.

РАССУЖДЕНИЯ О ЧЕРЕПАХЕ

Моя собака, помесь длинноносой таксы и большого английского мастифа, гуляя однажды вечером, наткнулась под кустом дикого орешника на чёрную мохнатую черепаху. Как известно помеси не едят черепах, поэтому собака отдала её мне, разжав свои зубастые челюсти. Конечно, я решил сварить из неё суп, но моя сестрица, хромоногая старая дева, обратила внимание на необычный волосяной покров панцыря этого животного. И действительно, такие мягкие пушистые волосы покрывали его, что захотелось мне их состричь и сделать прекрасный парик, который, наверное, впору бы пришёлся моей лысой сестричке. Но старик сосед, выкатившейся в своей инвалидной коляски из дома напротив, треся пегой головой, начал укорять нас в том, что мы оторвали бедное животное от его житейских забот. Нам стало не по себе: быть может у черепахи есть муж или жена, а быть может и многочисленное потомство, что с печалью поджидает её дома. В приступе благородства я решил отнести черепаху под куст, вернув её на место её проживания. Но под орешником я не обнаружил никаких признаков жилища. Познания мои в черепашьей жизни невелики - я даже не знаю живут ли эти странные животные в норах или строят себе дома из щеп и камней. В недоумении, чувствуя угрызения совести, я опустился на колени и стал обеими руками рыть яму. Вскоре ко мне присоединилась моя собака, а потом и сестра. Даже сосед, чертыхаясь, подкатил на своём инвалидном кресле и палкой стал ковырять дно нашей ямы. Вчетвером за какие-нибудь полчаса мы вырыли просторную яму. Теперь в ней могли поместиться все черепашьи родственники. Даже сосед, случайно вывалившись из своей коляски и упав в яму, поместился в ней целиком. Странно, что черепаха не захотела принять плод наших усилий. Презрительно оглядела она нас, запачканных с ног до головы мокрой землёй и отвернувшись, гордо продефилировала мимо выкопанного нами жилища. Куда это она направилась? - возник у всех нас невольный вопрос. Даже сосед перестал шебуршиться в яме и вытянул свою худую длинную шею, чтобы как следует рассмотреть путь её следования. Но черепаха даже не оглянулась на нас. Неспешно ковыляя, перешла она на противоположную сторону улицы и прямёхонько направилась в дом соседа. Одолев калитку, тупой своей мордой толкнула она дверь и уже через несколько минут мы увидели её удобно расположившейся на подоконнике и с недоумённым любопытством глядящую на нас из окна соседа.

Её странное поведение вызвало у нас неподдельное удивление. До сих пор мы не знаем, как следует относится к нему. Вот уже скоро полгода как сосед наш живёт в яме, а черепаха проводит дни свои в его доме. Пришла ли она туда погостить или поселилась навечно? - мы не можем ответить на этот вопрос. Нам это неизвестно. Старик тем не менее уже обустроился в яме, нагрёб туда листьев и сухой травы, и частенько высовывает теперь оттуда свою пегую голову на длинной жилистой шее. Хитрая улыбка блуждает по его морщинистому лицу и судя по тому, как подмигивает он нам, ясно, что он рад тому, как удачно ему удалось обмануть черепаху.

Черепаха тоже хорошо чувствует себя в доме напротив. Каждое утро, взобравшись на подоконник, она расчёсывает большим костяным гребнем свои длинные роскошные волосы.

Что же нам остаётся делать? Видимо нам с сестрой нет места на этой земле. Не можем же мы прогнать несчастного старика из полюбившейся ему ямы или выгнать из дома бедную черепаху. Остаётся только одно: уговорить нашего пса, помесь длинноносой таксы и большого мастифа, чтобы сжалился, наконец, над нами и пустил нас в свою конуру.

СОН БОГА

Первые майя были уверены, что они снятся своему Богу. В центре Юкатана, в непроходимых джунглях, они построили гигантские города. Полуразрушенные их пирамиды и поныне стоят там, окутанные влажным туманом. Они создали письменность, которую до сих пор никто так и не сумел прочитать. Система их вычислений, фантастические их календари, тысячилетия высчитанные ими до минуты, выбиты на миллионах немых камней. Всё то, что так поражает скудное наше воображение: оросительная система, бесчиленные водопроводы, исполинские громады построек - всё рухнуло в вечность. Их Бог проснулся.

Майя, уверенные в том, что они не более, чем сновидения, исчезли, оставив на земле лишь тусклые следы великолепия своего существования.

Нам ничего не говорят их камни. Мы не можем постичь их жизни, их времени, их эпохи.

Как исчезнем мы, уверенные, словно Боги, что никому не снимся? Где следы наших снов?.. Или наш Бог проснётся однажды?

НЕБЕСНАЯ ЛОШАДЬ

- Прошлое - ничто, ничто и будущее - так начал патлатый Берл, взобравшись на старую рассохшуюся телегу. Хромая костлявая лошадь давно покинула её кривые оглобли, уйдя в свой последний поход. Пасётся ли она на небесных пастбищах, вспоминая патлатого Берла, шлёт ли ему печальный привет или хохочет над его разглагольствованиями во всё лошадинное горло? Берл не задумывается об этом. Его не интересует лошадинное мнение. Он стоит, широко расставив ноги в дырявых штиблетах, один посреди пустынной сухой земли, один посреди бесконечного этого пространства, именуемого у нас степью. Степь начинается на краю океана, а кончается бог весть где...

Никто не доходил до конца степи, известно только, что на одном конце её на тяжёлом, покрытом золотым орнаментом стуле сидит еврей в окружении женщин и с печалью вещает, что нет ничего нового под луной, а на другом - старый китаец записывает в одиночестве мысль о блаженстве бездействия.

Но они ничего не знают о Берле. Да и Берл не знаком с ними. - Прошлое - ничто, ничто и будущее - бормочет Берл как заклинание и закидывает верёвку на единственное в этой степи голое высохшее кривое дерево. Верёвка цепляется, наконец, за сук и Берл радуется такой удаче. Он расставляет пошире ноги, пропихивает длинную патлатую голову в верёвочную петлю и затягивает её на худой своей шее. В тот момент, когда он, набрав воздуха и наконец решившись, обеими ногами пытается отпихнуть от себя старую скрипучую телегу, небеса разверзаются и из большого рваного облака высовывается лохматая голова его старой кобылы.

- Бералэ - ласково говорит кобыла громоподобным голосом - Бералэ, старый дурак, кому ты нужен на небесах?! - - Гей ин дрэрд - коротко отвечает Берл, даже не удивившись чудесному явлению. - Гей ин дрэрд, - повторяет он, с ослинным упрямством пытаясь вновь оттолкнуть от себя телегу. - А штик мишугинер! - притворно возмущаясь, фыркает хромая кобыла и голова её ещё больше высовывается из облака. Её бывшему хозяину всё никак не удаётся оторвать своё костлявое тело от скрипучей телеги. - Господи! - кричит Берл, гневно пиная ногой рассохшийся борт биндюги - Господи! Дай мне умереть спокойно! Убери из-под моих ног эту старую рухлядь! - Лошадь как безумная начинает хохотать в небесах - Агройсэр фэрд - кричит ему лошадь, - аналтэр фэрд! - ржёт она в вышине. Берл зажимает уши руками, чтобы не слышать оглушительного этого ржанья. - Господи, уйми эту проклятую кобылу! Почему в последний свой миг должен выслушивать я её глупости?! - - Эй, швицэр, - обиженно кричит ему лошадь - не приставай к Богу. Ты ему и так надоел. Ты что не видишь, что прислали меня? - Берл подымает, наконец, голову и смотрит на лошадиную морду. Морда, облепленная облачной пеной, выглядит горделиво. - Тебя? Прислали тебя?! - от удивления он даже выпускает верёвку из рук. - А что, - кокетливо гогочет кобыла - чем я не подхожу? - - Вэр фарбрент! - Берл даже захлёбывается от возмущения. - Что ты делаешь там, хромоногая? - Кобыла негодующе фыркает - Это тебе здесь нечего делать. Сюда не всех берут! Не стоит и вешаться! - Лошадь задирает верхнюю губу, нахально ржёт и оплёвывает Берла с головы до ног.

Патлатый оплeванный Берл сдёргивает со своей шеи верёвку. Длинная голова его не пролезает в петлю, но, мучаясь, и обдирая большие уши, он, наконец, освобождается от верёвки. Берл садится на корточки и горько плачет...

- Господи, - бормочет он - Господи! Прошлое - ничто, ничто и будущее. Я не могу повесится. –

С небес смотрит на него большая лошадиная морда. Берл задирает голову и встречает печальный взгляд своей старой кобылы. Её миндальный коричневый глаз похож на небесное озеро, где невиданные Берлу белые пеликаны неторопливо и важно проплывают вдоль берегов. У пеликанов атласные красные клювы и небесные рыбы, зачарованные их красотой, мечтают прыгнуть в них и порезвиться на славу. В лошадином глазу собирается большая капля слезы и, сверкая, словно горный хрусталь, под лучами степного солнца, падает с высоты на кудлатую голову Берла. Небесная хромоногая лошадь с грустью глядит на бывшего своего хозяина. Кому он нужен там в вышине? Время его ещё не пришло.

ПУЭБЛО

Не думаю, что наш дом отличался чем-то от соседних домов. Впрочем, я так мало был знаком со своими соседями, что не только дома, но и окружающие меня люди казались мне похожими друг на друга. Безусловно, я ошибался. Я был невнимателен к ним. Случай заставил меня познакомиться с этими чужими людьми ближе и разделить с ними судьбу.

Дело в том, что месяца полтора назад произошли некоторые изменения или движения (я не силён в этих науках) в поверхности земной коры и окружающие наш дом улицы, районы, да, собственно и весь город провалились, как выразилась моя колченогая зануда-соседка, в преисподнюю вместе со всем городским управлением, полицией и славной пожарной командой. Мне трудно найти какие-либо объяснения этому явлению, но некий лысый усатый тип, живущий, как оказалось, в подвале нашего дома уже лет двадцать и выдающий себя за учёного, ещё год назад, по его утверждению, предсказал это событие. Катаклизм, на его взгляд, произошёл в связи с изменениями цикла луны, которая подверглась массированной метеоритной атаке. Где-то в глубинах нашей галактики какое-то звёздное тело, понятия о котором мы не имеем, почему-то изменило свою орбиту, в результате чего наш дом оказался стоящим на самом пике новообразованного утёса с гладкими, словно отполированными краями. Спуск по ним в недра земли был равносилен падению в бездну и навряд ли вызвал бы энтузиазм даже у самого сумасшедшего скалолаза, тем более что таковых никогда в нашем доме не проживало.

В связи со всей этой небесной неразберихой или, если угодно, космической трагедией, вполне сносный климат, в котором мы проживали, изменился кординальным образом и нам стало казаться, что мы переселились в тропические джунгли. Повсюду, даже сквозь стены наших квартир, стали проростать диковинные цветы и растения, а сам наш дом покрылся лианами. Лианы эти так облепили его, так сжали в своих объятиях, что казалось ещё чуть-чуть и дом треснет, словно перезрелый арбуз. Если вначале по лианам ещё пытались карабкаться крикливые и отвратительно хохочущие мальчишки, то теперь их вытеснили стаи ещё более мерзких, вопящих обезьян. Эти непонятно откуда взявшиеся животные, с утра до вечера скачущие по стенам нашего дома, норовили использовать любой удобный момент, чтобы прижаться своими волосатыми расплющенными лицами к стёклам окон и часами наблюдать за нами, корча устрашающие гримасы. Выглядели эти обезьяны очень странно: кроме волос покрывающих всё их тело они ничем не отличались от нас. Они обладали человеческим ростом, груди их самок были точными копиями женских грудей, а длинные члены самцов, которыми они размахивали при каждом удобном случае, соответствовали мужским фаллосам. Я даже представить себе не мог, что подобные человекообразные существуют. Наиболее образованные соседи начали склоняться к мнению, что перед нами то самое утерянное звено в дарвинской теории эволюции. Но это открытие не принесло нам облегчения. Надо было хорошенько закрывать окна, чтобы обезьяны не смогли проникнуть в квартиры. Впрочем, и эти меры предосторожности не помогли. Одному из мохнатых существ удалось с размаху покатым лбом вдребезги разбить стекло и прорваться в чью-то квартиру. Вскоре окна зазвенели по всему дому. Мерзкие твари прыгали прямо с подоконников на застывших от ужаса людей. На шестом этаже несколько самок в приступе материнской любви задушили младенца, а на третьем - пара молодых самцов совершила насилие над госпожой Швицель. На моё счастье я успел спрятаться в шкаф и в ажиотаже обезьяны не заметили меня. Они перерыли всю квартиру в поисках запасов еды и, не найдя ничего, переломали мебель, разбили хрустальную вазу и, прихватив с собой пару моих башмаков, с воплями выскочили в разбитое окно. Зачем им нужны были мои башмаки?..

Всем жильцам нашего дома пришлось наглухо забить окна. Теперь обезьяны не могли прорваться в квартиры. Но и мебели у нас поубавилось: ведь на щиты для окон пошли крышки столов, шкафы и даже по частям разобранные пианино. В результате предпринятых нами мер набеги обезьян прекратились, но в домах стало темно, как в каменных ужасных могилах. К тому же стены так нагревались за день, что не только дышать, но и просто находиться в квартирах стало невозможно. Население дома было вынуждено сбросить с себя всякую одежду, ибо любой лоскут материи, одетый на тело в эту немыслимую жару, превращался за каких-нибудь четверть часа в мокрую липкую тряпку. Только маленькими кусочками материи, наподобии библейских фиговых листов, вынуждены мы были прикрывать свои тела, когда выходили на лестничные клетки. Впрочем, на лестнице стояла ещё более невыносимая жара. Мы были лишены возможности выйти из дома: стаи обезьян собирались у выхода и плотоядно ожидали первого, кто решится на подобный подвиг. Храбрецов среди нас не нашлось и обезьяны навсегда облюбовали себе крохотную площадку перед парадной дверью. К тому же и выходить из дома нам было не к чему - за площадкой начиналась бездна. Пытаясь защититься от вторжения обезьян, оставшимися досками мы заколотили подъезд, загнав себя в ловушку и окончательно отгородившись от внешнего мира, если то, что было снаружи можно было назвать внешним миром. Мы сидели в каменной клетке, обезьяны свирепствовали снаружи. Обесчещенная г-жа Швицель взывала к отмщению.

Наконец, самые прагматичные из нас решили собрать всё население несчастного дома и обсудить наше горестное положение. Единственным местом, вмещающим такое количество людей, была лестница. Мы вышли из своих квартир. Чтобы увидеть друг друга, многим пришлось задрать головы, а многим свеситься вниз. Будущие ораторы, пробуя зычность голоса, высовывались в лестничный пролёт так далеко, что некоторые из них лишь в последний момент перед тем как в ажиотаже приветственного спича рухнуть вниз, были пойманы за ноги сострадательными соседями. Многие уселись, прижавшись к перилам и свесив в пролёт голые, давно немытые ноги. Некоторые сидели на перилах верхом. Вообще, каждый приспосабливался как мог. Это зрелище поразило меня. Жильцы нашего многоэтажного дома облепили лестницу, словно стая проголодавшихся обезьян. На лестничных площадках стояла такая безумная жара, что даже самые стеснительные, а потому и самые выносливые из нас, после четверти часа ни с чем не сравнимых мучений вынуждены были сбросить с себя последние лохмотья вмиг промокших лоскутов ткани, прикрывавших их потные взмыленные тела. Женщины сделали это последними. Смущаясь и глупо хихикая, стоя в самых неудобных позах, они ещё пытались прикрыться, но от невыносимого липкого зноя обливались потом всё сильнее и вскоре, утратив последние остатки стыда, расселись и разлеглись на бетонной лестнице, окончательно наплевав на приличия и выставив на всеобщее обозрение свои залитые потом тела.

Наконец-то, впервые в жизни я разглядел своих соседей. Их тела говорили столь много, что обыденный примелькавшийся безликий соседский образ растворился, словно и не существовал никогда. У колченогой моей занудной соседки оказались, например, удивительные заросли пышных рыжих волос, разросшихся по круглому, словно мяч, животу и пухлым коротким ляжкам. А хромой и лысый г-н Притке неожиданно оказался обладателем большой отвисшей почти женской груди и толстого, загнутого крючком вверх члена. Я разглядывал своих соседей, словно впервые увидел их. У подвергшейся насилию г-жи Швицель под широкой и бесформенной юбкой всё это время прятался огромный четырёхугольный зад, а у двух её мордатых сыновей под носовыми платками, которыми они прикрывались - маленькие сморщенные печальные члены. У её мужа, похожего на большого голодного борова, пенис вообще оказался столь мал, что его ни за что не возможно было разглядеть. Соседка с четвёртого этажа, глупо хихикая, поневоле продемонстрировала всем нам свои задорно торчащие вверх острые груди, напоминающие вымя молодой несовершеннолетней козы. А у г-жи Бромфель, и так славившейся в нашем подъезде своим бюстом и математическими способностями - грудь оказалась такой невероятной величины, что всё население дома не смогло сдержать восторженных возгласов при виде этих невиданных доселе размеров. Сын г-жи Бромфель, этот юный, вечно блеющий вундеркинд, робко прижимающийся к материнскому заду, застенчиво подглядывал за обнажёнными дамами из-под её лохматой подмышки. А между тем у самого этого тщедушного создания из светлого кудрявого пуха, которым были покрыты его бледные, дрожащие от возбуждения ляжки, грозно глядел на окружающих тонкий и длинный, словно стрела папуаса, одервеневший от долгого трения член.

Вообще, обнажение преподнесло нам сплошные сюрпризы: мы все увидели друг друга в неожиданном свете. Например, Брюкник, невзрачный господин средних лет, служивший привратником, преодолев смущение, с неожиданной гордостью сорвал с себя набедренную повязку и явил нам гигантский, похожий на огромный бамбуковый ствол, напрягшийся фаллос. Г-жа Дриц, известная в нашем доме докторша, желая получше рассмотреть его, так перегнулась через перила, что её длинные, словно отдоенные груди свесились в пролёт лестницы. Завидев это, член г-на Брюкника буквально взмыл вверх. Остальные участники собрания не могли не заметить столь вопиющего факта. Хотя многие дамы и пытались изо всех сил проигнорировать его, стараясь как можно быстрее перейти к повестке дня, но и им это удавалось с трудом: взгляды их не могли оторваться от того удивительного чуда природы, что являл собой член г-на Брюкника. Население дома, пытаясь не обращать внимание на собственное возбуждённое оживление, вместе с этими дамами старалось сосредоточиться на обсуждении нашего бедственного положения, пока наконец, тощая с отставленным низким задом девица Клейстерклюк, возопив, не набросилась на огромный фаллос скромного Брюкника. Все, свесив головы и затаив дыхание, молча наблюдали, как девица эта, обхватив гигантский член обеими руками, прижалась к нему всем худосочным телом и неистово терлась об его мощный ствол, издавая страстные, нечеловеческие крики. Вопли её были похожи на рыдания, что вырываются в ночи у одинокой стенающей гиены. Не выдержав призывного этого воя, со скоростью рыси докторша Дриц, бросилась вниз по лестнице и оттолкнув нахальную Клейстерклюкшу, завладела чудесным предметом, прижав его к своей отвислой груди. Но девица, несмотря на кажущуюся субтильность, пихаясь локтями, не собиралась сдаваться: она вновь цепко вцепилась в член г-на Брюкника. Казалось, что именно это борьба за овладение фаллосом скромного привратника явилась сигналом для всего благонамеренного населения нашего дома, чтобы дать, наконец, выход столь долго сдерживаемым страстям. Обладательница неординарных математических способностей и невероятного размера грудей г-жа Бромфель, неожиданно для себя самой прокричав что-то в высшей степени нецензурное тонким писклявым голосом, сорвала с носа нелепое академическое пенсне и с ловкостью проворного носорога, перемахнув целый лестничный пролёт, прыгнула на г-на Швицеля, лягнув при этом его толстую замешкавшуюся супругу. Что могло привлечь эту женщину со столь выдающейся грудью к неразличимому даже при сильном увеличении члену г-на Швицеля? Воистину, загадачен путь любви...

Отчаянный прыжок учёной г-жи Бромфель сдвинул невидимый рычаг на весах небесной любви и чаша, переполненная невыраженными страстями, ухнула вниз. Люди неузнаваемо изменились, как будто именно в это мгновение им вдруг удалось сбросить с себя, наконец, оковы семейных уз, прежних привязанностей и опостылевших манер. Словно вся их предыдущая жизнь оказалась лишь жалким подобием их настоящих страстей и стремлений. Они мчались по лестнице, перепрыгивая через ступени, прорываясь сквозь обнажённые залитые потом тела к объектом своей нежданно вспыхнувшей страсти. Они соединялись в странные группы: по-парно, по-трое, впятером, изнемогая от вожделения, падали они на бетонный пол, пристраивались на неудобных ступенях, пальцами, сведёнными неистовой судорогой впиваясь в друг друга. Женщины, в обыденной своей жизни ведущие себя всегда столь застенчиво, на вторых после своих супругов ролях, быть может в силу именно этого, первыми откликались на неумолчный могучий природный зов и, уже не отдавая себе отчёта, неистовствовали со всею силой, на которую они были способны. Какая-то пожилая дама, подставив свой вскинутый зад юному тщедушному отпрыску г-жи Бромфель, вцепилась зубами в железную планку перил и яростно грызла её, страстно и зловеще рыча. Г-жа Швицель, с необычайной проворностью ворочая своим громоздким задом, сладострастно елозила под целой семьёй лилипутов с девятого этажа, которые всем многочисленным семейством, состоящим из девятнадцати человек с тётками, дядьями и бесчисленными чадами, скопом накинулись на неё. Никто из соседей никогда не мог их отличить друг от друга, а сейчас в параксизме страсти это сделать было уже совсем невозможно. Да, впрочем, видимо, г-жу Швицель в её настоящем положении, это вовсе и не интересовало. Действительно, что ей было за дело - кто именно: мать или дочь, отец или сын, в этот момент жадно припал к её плоти. Тем более, что одновременно столько маленьких ртов, рук, ног и половых органов блуждали по поверхности её мягкого тела, что идентифицировать каждый из них не было никакой возможности. В то же самое время, когда лилипуты всем племенем накинулись на соблазнившую их Швицель, прямо передо мной, на площадке, разворачивалась не менее достойная описания картина: знакомая мне благочинная бабушка вместе с малолетним внуком неожиданно набросилась на свою закадычную подругу из квартиры напротив и, повалив её на бетонный пол, по-медвежьи рыча, впилась в её распахнутые старые ляжки. Малолетний внук, обхватив пожилые груди, победно визжал. А тем временем на восьмом этаже мужчина с седой клочковатой бородой и кривыми ногами подвергся атаке плотоядной тёщи и двух ее длинноногих грудастых дочек. Тёща страшно призывно кричала, а дочери с остервенением терзали длинный, уставший, похожий на старый резиновый шланг, член своего близкого родственника. Всё происходящее вокруг меня разворачивалось со скоростью, достойной кошмарного сна. Соседка с четвёртого этажа, обезумев, бросила перед собой на четвереньки двух мордатых сыновей г-жи Швицель, схватила их, словно битюгов за узду, за их сморщенные несчастные пенисы и пыталась вонзить свои острые груди в их толстые неповоротливые зады. Сыновья г-жи Швицель, закинув головы, восторженно ржали. Эта группа напоминала какую-то классическую скульптуру времён позднего Ренессанса. Но какую именно я не успел решить, потому что в этот момент моя колченогая соседка ураганным вихрем налетев на меня, сбила с ног и, усевшись на меня верхом, мохнатой рыжей шерстью своей забила мне рот. Я почти перестал дышать. Ничего не видя сквозь кусты её длинных волос, я мог разглядеть только части распахнутых, сотрясающихся в неистовом ритме тел, которыми была усеяна вся лестница многоэтажного дома. Я чувствовал, что ещё немного и моя похотливая колченогая дама удушит меня. Собрав все силы, отчаянным броском я скинул с себя её цепкое тело. Но не успел я вскочить на ноги, как она, словно бульдог, мёртвою хваткой вцепилась в мой член. Я отбивался как мог, пытаясь стряхнуть с себя рыжую тварь. Наконец, кое-как мне удалось это. Я рванулся вперёд, краем глаза успев заметить, как она, вскочив на четвереньки и громко визжа, бросилась за мною вдогонку. Я устремился вперёд. Карабкаясь по живым грудам мокрых пыхтящих стенающих тел, я чувствовал за своей спиной горячее дыхание ненасытной преследовательницы. С трудом одолел я восьмой этаж. Колченогая не отставала. Распластанные по лестницам люди, обуреваемые ненасытной страстью кряхтели, стонали, рычали и плакали. От ужасных этих непереносимых воплей хотелось убежать, спрятаться, скрыться, засунуть голову под толстое одеяло и накрыть её мягкой подушкой. Но я не мог этого сделать. Погоня настигала меня. С шестого этажа доносился мерный пронзительный, заглушающий все прочие стоны крик - там терзали г-жу Бромфель. Клубок тел, покрывающий эту лестничную площадку перемещался из одного её конца в другой. Это человек десять соседей, подмяв под себя учёную даму, разделывались с её грудями. Как будто бы десять взъерошенных, сошедших с ума петухов топтали одну невероятных размеров курицу. Соседи грызли г-жу Бромфель со всех концов. Похоже было, что они хотят оторвать её удивительные груди и пожрать их, не сходя с места. Предводительствовала ими безумная девица Клейстерклюк. Это она мерно вбивала огромный бамбуковый фаллос Брюкника в прожорливое лоно любительницы математики. Это её размеренный ритмичный крик, сливаясь со стоном подмятого Брюкника и хрипом Бромфельшы раздавался по всем этажам. Невольно все остальные участники этой невероятной, первобытной, невесть откуда взявшейся на нашу просвещённую голову оргии, входили в ритм их криков. Вся лестница, от первого до десятого этажа, стонущая на сотни голосов ходила ходуном, двигаясь в одном размеренном ужасном движении. Ритм этот сводил меня с ума, он гипнотизировал. Каждый новый шаг давался мне с адским трудом, я не мог вырваться из этого завораживающего ритма. На площадке девятого этажа, перелезая через чью-то огромую студенистую трясущуюся тушу, я оглянулся. Соседка, видимо, решив на минуту передохнуть, запихнула в себя какой-то немолодой член и усевшись на живот его обладателя, скалила мне зубы. В это время слоновья туша, на которую я взбирался, словно на гору, вздыбилась, закричала и я кувырком полетел с неё вниз. В последний момент, вцепившись в чью-то плоскую висячую грудь, я затормозил свой полет, остановившись на расстоянии какого-нибудь полуметра от своей преследовательницы. Та только щёлкнула зубами. Со скоростью ящерицы на четвереньках я стремительно начал новое восхождение. Я уже почти преодолел десятый этаж и перед глазами моими мелькнул люк, через который в крайнем случае я мог бы попасть на крышу, как в этот момент меня схватили за член и прямо на ходу засунули его в чьё-то разверзнутое лоно. Я отчаянно пытался вырваться, краем глаза наблюдая, как неукротимая рыже-мохнатая тварь огромными прыжками догоняет меня. Но лоно, в которое по ошибке попал мой член, сжалось с неистовой силой и ни за что на свете не хотело расставаться с моим несчастным фаллосом. В последнем могучем прыжке взвилось колченогое рыжее тело, но в этот момент раздался ужасающий скрежет, что-то сломалось, сдвинулось и вся огромная лестница десятиэтажного дома, грохоча накренилась, дёрнулась и оторвалась от внутренней стены дома. Выламывая балки и выворачивая бетонные блоки, будто невесомые картонки, огромная лестница начала медленно, словно во сне, неостановимо проваливаться. Не выдержав резонирующего движения нескольких сотен людей, лестница падала в бездну. Жители дома, ещё не понимая, что происходит, продолжали биться в оргазмических судорогах, а лестница, всей тяжестью своего бетонно-железного тела уже увлекала их за собой. Люди опомнились, но было уже слишком поздно. Страстные крики сменились воплями ужаса. Всем своим весом лестница выкорчёвывала из стен последнюю железную арматуру. Люди сходили с ума, цепляясь за эти стены, срывая ногти и обдирая до крови пальцы, но бетонный скелет неумолимо тащил их вниз. Я изо все сил рванулся наверх, в последний миг вырвав свой член из плотоядного лона, и повис, вцепившись в скобу чердачного люка. В это мгновение лестница рухнула вниз. Она летела, словно огромный небесный камень, запущенный чьей-то неосторожной рукой, увлекая за собой цепляющихся в безумной надежде несчастных людей. Страшный грохот, казалось навсегда оглушил меня. Последнее, что я увидел был раскрытый рот г-жи Швицель с торчащим из неё маленьким откушенным членом. Где-то, уже вдалеке, внизу, прощально мелькнуло рыжее шерстяное тело и искорёженная лестница, словно скелет немыслимого гигантского ящера грохнула, провалив своим весом подвал, об фундамент.

Я, висящий над бездной из десяти этажей, остался один. Тишина накрыла весь дом. Снизу не доносилось ни единого стона. Лестница убила моих соседей. Я, вцепившийся мёртвой хваткой в скобу люка, единственный, кто остался в живых в этом доме. А может быть и на всём свете. Мои руки начали дервенеть. Я почувствовал, что если через мгновение мне не удастся подтянуться и уцепиться ногами за вбитую в стену железную ступень, я разделю их страшную участь. С третьей мучительной попытки мне удалось зацепиться. Господи, я благодарю тебя, за то, что ты спас меня в эту минуту!.. Мне послышалось вдруг, что я слышу далёкий стон. Я посмотрел вниз. Там в груде железа, бетона и разорванных убитых тел не было ничего, там была только смерть. Мне показалось, там некому было стонать. Я подтянулся и открыл щеколду люка. Выход на крышу был свободен. Я был спасён. В это мгновение снизу раздался крик. Это уже не могло мне послышаться. Слишком громок был он. Я посмотрел вниз и не поверил своим глазам. На куче искорёженного железа стоял человек в окружении трёх обезьян. В руке его было какое-то подобие мегафона. Это был лысый усатый учёный, что жил в подвале. Четверть часа я, распластанный на стене, слушал его крики. Он рассказал мне, что всю жизнь мечтал произвести на свет божий мутанта, потому и совокуплялся с самкой гориллы, которую держал для этой цели в подвале. Когда произошла катастрофа и мы очутились на пике скалистого утёса, что-то изменилось, наконец, в её генофонде и проклятая горилла вдруг забеременела. Её дети стали расти и размножаться с удивительной скоростью. Вскоре они заполнили весь подвал. Тогда учёный решил прекратить эту противоестественную связь, но горилла и её дочки насиловали его каждый день. Он был уверен, что вскоре умрёт, не выдержав этого. Пять минут назад, когда он был с тремя дочерьми на площадки перед домом, лестница погребла под собой всё обезьянье племя, что бесилось в подвале. Теперь он свободен. Обезьяны погибли. Голос его сорвался на крике - это одна из стоящих рядом с ним обезьян, которой надоело, видимо, слушать всякую чушь, вырвала у него мегафон. Две другие немедленно повалили учёного на бетонный блок и на моих глазах изнасиловали. Судьба его была решена. Он был обречён зачинать следующие поколения торжествующих обезьян.

Я выполз на крышу. Меня не взволновала его история. Какое всё это имело теперь значение? Мне пришла было в голову глупая мысль, что учёный, как и всё население дома наказан за ужасные прелюбодеяния, но и это тоже не имело теперь никакого значения. Я стоял голый на крыше высотного дома и передо мной расстилалась вселенная. Ничего не было вокруг меня, только бесконечное небо и солнце, восходящее на горизонте. Я вспомнил рассказ про индейцев пуэбло, живущих на крыше мира, ближе всех к солнцу. Каждое утро, завернувшись в свои одеяла, выходят они на плоские крыши домов и возносят молитвы этому раскалённому богу. Есть поверье, которое знают пуэбло - если они перестанут призывать солнце, оно никогда уже не взойдёт.

В нашем доме никого не осталось, только лысый несчастный учёный в подвале и я, стоящий с распахнутыми руками. Быть может на другом конце света индейцы пуэбло приветствуют меня, принимая в племя. Хватит ли у нас сил, достаточно ли желания, покатится ли огненный шар?