Переписка Миxaила Мapкoвича Чaycского и Дopы Зaxapoвны Кpoз

 31 марта 1944г.
Донечка! Милая! Не знаю, Донечка, как лучше выразить то, что хотелось бы сказать в те дни, когда ты была здесь так близко и по-существу рядом. Как сложно и как трудно всё объяснить сейчас, когда ты уехала и оставила меня в таком ошеломлённом состоянии. Я верю, что ты правильно поймёшь меня и отнесёшся к чувствам и мыслям моим так, как я хочу это представить в моём , пока здоровом воображении. Обо всём в письме, конечно, не напишешь. Да, пожалуй, и не нужно обо всём, ведь если всё будет сообразовываться с моими желаниями, мы можем скоро встретиться всерьёз и навсегда с тем, чтобы никогда больше не разлучаться. Этим, пожалуй, всё сказано. Главная цель этого письма достигнута. Да, может быть, глаз на глаз мне было бы тяжело так молниеносно и, я бы сказaл, бесцеремонно сказать это, так прямо выразить свои чувства. Но я хочу дать маленькое объяснение ко всему сказанному:

Война многим, особенно нам, принесла много мук. Война задела все: и общественное, и личное. Война обрекла нас на одиночество. Мы лишились интимного мира, то есть интимной жизни, которой в свое время мы не всегда придавали столь большого значения и отсутствие которой я сейчас так остро ощущаю. Что я могу сказать – я сказал: я оказался один в этом, казалось, маленьком интимном мире. Я потерял всех - и семью, и родных,и много хороших знакомых, и замечательных друзей. И все безвозвратно! Я глубоко чувствую и переживаю это одиночество. Меня нужно знать, чтобы понять всю глубину всех внутренних переживаний (внешне я научился сохранять спокойствие и уравновешенность). Вот уже скоро три года, как мне неотступно сопутствует это одиночество. Я давно понял, что не могу продолжать это одиночество и я мечтал встретить настоящего человека, которому я мог бы доверить самого себя. Мне было бы легче дышать. Все это нужно понять, проникнуться этими чувствами.
Я глубоко убежден, что ты поймешь все, тебе я могу доверить, кажется, не ошибаюсь.
Это неожиданный вывод для меня и особенно для тебя, которой я никогда ни словом, ни действием не выразил свое отношение, если не считать то беспокойствие, которое я проявлял в дни твоего пребывания в Ново-Белице.
Это были дни какого-то угара или опьянения. Суди как хочешь – я убедился, что мною владеет серьезное и глубокое чувство, что мне трудно и нельзя будет отделиться от этого чувства. Я искал в своем сердце это чувство, и его я нашел для тебя, и если ты ответишь мне тем же серьезным чувством я искренне скажу: это то, что я искал в самые тяжелые для меня дни.
На этом сегодня я кончаю. Подчеркиваю: сегодня, потому что мне хочется много тебе сказать приятного. Я жду твоего письма с необычайным нетерпением. Целую тебя крепко. Мысленно я целовал тебя неоднократно.

Твой Миша

Дорогой друг! Только вчера вернулась из продолжительной концертной поездки и получила твоих два письма. Содержание этих писем до того неожиданно, что оно огорошило и как-то взволновало меня. Я верю в искренность и серьезность твоих чувств (ну вот перешла на Ты) и хочу честно, правдиво написать о себе.
Я ведь совершенно тебя не знаю как человека. Встречи наши были очень кратковременными. Мне нравится твой острый ум, широта мировоззрения, в общении с тобой чувствую себя легко и непринужденно. Я с радостью буду переписываться с тобой. По письмам чувствую тонкую нервную организацию, импонирующую мне. Все это очень неопределенно и расплывчато, хочу ближе узнать тебя.
Несмотря на то, что я работаю со своими старыми товарищами, я чувствую себя страшно одинокой, иногда задыхаюсь от приступов тяжелой хандры. Так недостает в жизни искреннего участия и тепла, и когда эти крупицы начинают проявляться, это очень трогает и волнует. Извини меня за такое бестолковое письмо. Как-то не могу придти в себя – так для меня все это неожиданно.

Желаю всего наилучшего, Доня

Донечка, милая, здравствуй!.. Ты знаешь, неспроста, не для развлечения я написал много значительного. Может быть, я не все сказал... Я знаю, у тебя возникло много вопросов. Да, нам нужно узнать друг друга более полно. Извини, милая, за горячность. Мне хочется жить искрами надежды. Мне хочется верить, что ты не создана для игры, для легковесных отношений. Я верю, что ты можешь ценить настоящую дружбу – не мишуру. Я смотрю на жизнь не как на светлый, причем вечный праздник. Я, как и ты, принял много тяжелых ударов судьбы.
И я понимаю, что эта буря пронесется. Без бури, говорят, нет плодородия! Без ненастья изнывает природа. И чем же черт не шутит... Может быть, зарубцуются наши личные раны, может быть? Да чего там может быть – это так... Жизнь сильнее смерти! Все возрождается. Приедешь, покажу тебе маленькое деревцо. Оно было изранено. Пришла весна, корни пустили соки свои живительные и зазеленели ветки. Дерево живет, зазеленела трава, а ты ведь уехала совсем недавно, кажется, а какие вьюги здесь бушевали еще тогда. Мы ждем весны человечества и дождемся. Громко сказано, но факт...

Твой Миша

Дорогой друг! ... Меня очень трогает искреннее отношение ко мне. Хочется ближе узнать и познать. Так тяжело и одиноко, ведь третьего июня исполнится три года как я уехала из дома на курорт. Где-то теплится надежда, что может быть, не все прошлое потеряно, ведь моей дочурке уже скоро шесть лет. Есть достоверные сведения, что воспитывает ее няня. Мой родной друг, тяжело и больно, скорее бы узнать все, так истомилась и в то же время хочется настоящего счастья и радости. Не умею я писать, так бы хотелось поговорить с тобой. Но – увы – в Гомель, наверное, попаду не скоро. У нас уже есть оркестр, вчера пела Розину. Опера впервые шла с оркестром, для нас всех большое торжество, начинаем уже входить в настоящую колею.
Двадцать пятого июня пойдет «Травиата». Пока я одна исполнительница партии Виолетты. Работаю много над собой, очень нервничаю, все время собой недовольна. Да, к сожалению, мастерства нет у меня настоящего, иногда попадают какие-то крупицы и трудно их вылавливать. Очень мне хотелось бы чтобы послушал ты меня в спектакле, думаю, что твоя оценка была бы объективной.
А ведь так приятно петь, когда знаешь, что слушает тебя кто-то искренне к тебе расположенный. Желаю тебе всего наилучшего, будь здоров - твой друг Доня


Моя дорогая Донечка. Так долго ждал я твоего письма и только вчера получил. Поверь мне, каждое письмо твое, каждое слово для меня большое событие. Это не преувеличение. Ты всегда почему-то подчеркиваешь, что ты писать не умеешь. Милая, в твоих письмах я не намерен искать высокого стиля. Мне не крылатая фраза нужна, а содержание. Я ведь и сам не знаю, как я пишу, или как нужно писать. Как литературная форма меня этот вопрос не занимает. Письмо, на мой взгляд, непринуждeнный разговор на расстоянии, разговор иногда очень интимный, расчитанный на двух, редко на больше лиц. Как вести этот разговор - дело тех, которые в переписке, которые не имеют пока другого средства общения.
Я, например, не ищу каких-то особых причин, чтобы тебе писать. Может быть, некоторые мои письма сумбурны по своей форме, но все же я уверен в их искренности. О времени: ты сама знаешь, работы здесь – бездна. Для тебя же я всегда найду время. Сейчас вот раннее утро. Ночка была жаркая. Громыхало, раскаты грома сотрясали воздух. Молнии огненными бичами резали небо. Итак, сейчас утро. Хорошее солнечное утро. Тысячами бриллиантов блестят в траве росинки, пьянящий зарах трав, и хочется тебе писать, несмотря на усталость. Я о тебе думал в эту шумную, как и в предыдущие, ночи. Я рад, что никто и ничто не омрачает твой прекрасный образ. Что для тебя, такой хорошей, мне приятно бы сделать многое, что ты в моем сердце всегда. Все, что я сейчас делаю, все мои помыслы связаны с тобой, моя родная. Я говорил и повторяю: все мое настоящее и будущее – это ты. Никогда никому я не говорил таких слов, а что мне говорили я принимал как нечто несерьезное, легкомысленное потому, что в моем сердце не было отзвука этим словам. Я не любил.
... Милая моя Донечка! Я очень рад за тебя. Уже тот факт, что ты ведешь такие ответственные и, на мой взгляд, очень сложные партии, как «Травиата», «Севильский Цирюльник» говорит о многом. Это уже творческое счастье и напрасно ты себя бичуешь. Конечно, самоконтроль и скромность – проводники величия настоящего артиста, но иногда вечное недовольство собой перерастает в робость, нерешительность, а это уже опасно.
Что касается тех бездарных и безмозглых, которые берут не умением, не способностью, не талантом, а нахальством – они не долговечны. Знаю таких, которые строят свое благополучие лестью, подхалимством, может быть даже обманом. Они невежественны и тупы, но довольны собой и своим положением. Но я не верю в прочность благополучия, добытого не упорным трудом, а стечением обстоятельств, случайностью, как вообще не верю в то, что всегда будет «дуракам счастье». Против этого все – разум и сама природа. Я, кажется, ударился в философию, но иногда и это нужно.
. ..Хочу сказать несколько слов по поводу: «хочу ближе узнать тебя» (цитата из твоего письма). Меня не трудно узнать – моя жизнь для тебя, и именно для тебя – не запретная зона. Внешний мой мир для тебя открыт. Что же касается внутненнего моего мира, доступ к нему я открыл в те дни, когда ты была здесь.
В общем, человеку, который мне дорог и близок, не трудно знать меня, причем я сам этого хочу, ты это понимаешь.
Милая моя Донечка! Не могу ли я тебя так смело называть моей! Может быть, это прозвучит для тебя, для твоего сердца странным и не совсем понятным словом?! Сам понимаю сложность и трудность того, что мною сказано при условиях, на первый взгляд, странных. Но я прошу воспринять это не как обычные слова. Я вот часто думаю о тебе и у меня создается впечатление, что мы очень давно знаем друг друга, что возникшая (может быть, неожиданно) наша дружба вошла в быт, стала потребностью. И я верю, что у нас может сложиться что-то такое, что называется великой дружбой, или гораздо больше.
Хотел тебе, милая, еще сказать, но утро кончилость. Начинается обычный трудовой день. Принесли целую пачку радиопередач. Надо читать и редактировать. Я кончаю. Мне очень хочется тебе сказать много хорошего, приятного, но в письме всего не скажешь. Я прошу тебя, моя дорогая, пиши мне часто и подробно. Пусть тебя не смущает тема письма – меня буквально все будет интересовать из твоей личной жизни, все до мелочей. Ты можешь со мной не стеснятся. Я человек простой по характеру, ничем не избалован, и люблю откровенность, пренебрегаю излишней робостью, особенно не люблю лакировки. И я люблю неподдельную чистоту отношений. Так или иначе, пиши чаще. Твой Миша, который нежно целует тебя и с трепетом ждет встречи.

Дорогой друг! Мне всегда было очень приятно встречатся с тобой, беседовать. Но я ведь совершенно не знаю тебя. Как-то очень согревают меня твои письма, твое дружеское участие, а может быть, и больше. Так истосковалась я за эти три года одиночества. Ты своими письмами заставил меня как-то подумать о том, что возможно еще мечтать о личном счастии. Но, мой дорогой, имеем ли мы право, не должны ли мы подождать конца. Может быть, не все еще потеряно. Прошлое никогда не забывается, в особенности дочурка, моя черноглазая крошка. Так хотелось бы побывать в Гомеле и поговорить обо всем. Надеюсь, что ты получил мои письма. Писать не умею, да и говорю очень немного. Желаю тебе всего наилучшего. Спешу на спектакль, сегодня пою Розину. Так хотелось бы, чтобы в зале был любящий человек. Пела бы с большим воодушевлением. Искренне расположенная, Доня.


Милый друг мой, моя родная Донечка! Твои письма меня окрылили, я начал жить надеждой, я начал мечтать о любимом человеке. Я перечитывал по многу раз каждую строчку. Я ощущал аромат каждого твоего слова. Я осязал, как нечто ласковое, теплое, и очень близкое, «мой родной», «дорогой», «твой друг». Хотя я не принадлежу к миру искусства, но я не лишен фантазии. То, что ты иногда не договариваешь, я не только мысленно дополняю, а может быть, для удовлетворения желания сердца, кое-что прибавляю. Это не значит, что меня не волнует твоя чрезвычайная сдержанность. Меня волнует излишняя твоя настороженность и некоторая скованность. Я ищу в твоем сердце полное ко мне доверие.
«Но, мой дорогой, имеем ли мы право, не должны ли мы подождать конца» -
Мне и радостно, и горестно стало на душе, когда я прочитал эти твои полные благородства слова. Мне радостно, я безмерно счастлив что я могу быть причиной твоего личного счастья. Но мне горестно, что ты ищещь какого-то права. Не надо его искать, жизнь нам дает это право в руки. Я никогда не вычеркивал прошлое. Оно для меня очень дорого. Если бы ты знала, моя милая, как тяжело, как нестерпимо больно перечитывать трагические страницы моего прошлого, пропитанные кровью страницы моей личной жизни. Ведь скоро исполнится три года той величайшей кровавой драме, которая разыгралась на нашей земле. Среди сотен тысяч убитых я вижу своих родных, своих близких, замученных, соженных немецкими людоедами.
Тем не менее, я не думаю, что мы настоящей дружбой сможем в какой-нибудь мере оскорбить их память. Нет, дорогая!
Три года! В наше время, суровое время, три года суровых потрясений и страшных личных переживаний и неимоверных страданий - это целый век. Время проходит, оставляя на всем неизгладимый след. Мне вот двадцать пятого декабря исполнится сорок лет. Это почти полвека только по календарю, а по событиям, по прожитому, гораздо больше. Тем не менее, я далеко не безразличен ко всему тому, что называется жить, дышать, работать. Наоборот, немцы у нас хотели и хотят отнять жизнь. Тем больше хочется жить и жить с пользой. Неужели, Донечка, я должен быть вычеркнутым из жизни, как вычеркнуты те многие тысячи несчастных. Нет, это не должно случиться!
А ты, разве ты, такая хорошая, имеешь право игнорировать все то, что называется жизнью? Вот этого ты не имеешь права и я этого не могу желать.
Я знаю, я твердо верю, мы друг друга поняли бы без таких объяснений.
В прежних письмах я избегал писать об этом. Мне приятно писать и говорить с тобой о жизни, недаром я пытался говорить тебе о торжестве природы. Когда посмотришь на все это царство, которое цветет, растет, развивается, щебечет, и без умолку говорит сотнями звуков, веришь - впереди жизнь. А в моих мыслях о настоящем и будущем - это ты.
...Моя Донечка. Ты - единственный человек, которому я посвящаю мое личное. Ты знаешь, моя дорогая, что ты для меня значишь. И я бы не хотел этой скованности, которую ты считаешь существом твоего характера. Ведь нет никаких причин для этого. Я прошу тебя ничего такого не приписывать твоему характеру. Характер принадлежит тебе и тебе подвластен, а сердце в таком случае может и поспорить с характером. Будь здорова, моя прекрасная подруга Твой Миша.


Дорогой друг! Ты не можешь себе предствавить, как растрогало меня твое письмо. Да, мой хороший, я чувствую в тебе столько тепла и искренности по отношению ко мне. Так мне хочется быть к тебе поближе, поговорить, встретиться. Все эти дни преследовала меня тяжелая хандра, со мной это бывает. Лишилась сна, много плакала. Твое искренне человеческое участие как-то растопило мое тяжелое настроение. Хочется верить в счастье, радость.
Дорогой мой! Так тяжело одиночество, несмотря на все пережитое, испытываю жажду к жизни и ее радостям...


Родная!... Встретимся, расскажу тебе многое такое, что тебе еще неизвестно. Скажу тебе только то, что я принял от жизни очень много тяжелых ударов, причем прямо в лицо или в сердце. Я познал, кажется, жизнь во всех ее проявлениях. Мое спасение в том, что я не впадал никогда в уныние.
Вот почему, милая, мне так не хочется , чтобы ты хандрила. Не нужно! Самую безысходную скуку, даже гнетущую боль, можно всегда перебороть, преодолеть. Разве когда ты чем-либо увлечена, тебя может отвлечь мрачное настроение. Нет! С души всегда соскакивает хандра, когда ты в действии.
Не знаю, я еще пока не подвергался этой болезни и люди, близкие мне, заражались моим оптимизмом и любили во мне мой жизнеутверждающий характер. Мне так обидно за твои бессонные ночи, за твои слезы. На твоих глазах я бы никогда не хотел видеть слез, кроме слез, вызванных большой радостью, восторгом...

Миша, мой дорогой друг! Твои письма наполнены такими искренними, хорошими чувствами! Мне кажется иногда, что пишет человек, которого я знаю давно. Верю, что ты такой хороший на самом деле.
Мой хороший друг, не знаю как это определить, но мне ясно одно, что я с большой теплотой вспоминаю тебя, твои письма пробуждают очень много мыслей и чувств. Хочется жить, работать и любить. Жизнь все-таки прекрасна!


Донечка, милая! Как приятно осознавать, что есть друг, близкий сердцу человек, с которым можно разделить и тяжелые переживания, и такие большие радости! Подумай, дорогая моя - долгожданные Витебск, Орша, Жлобин, огромная территория Белоруссии освободилась за несколько только дней. Сегодня будет Могилев, Бобруйск, а скоро и Минск -наш Минск! Много, очень много говорят эти победы моему сердцу. Мне, который родился, провел хотя и тяжелое детство, юность и получил суровое, но в основном правильное воспитание, тяжело трудился и через труд познал радость жизни в этих местах, такие события возвращают к жизни. Ведь я родился и рос в Жлобинском районе. Ты, видимо, не знала,что я «дитя белорусской природы». Увидимся, подробно расскажу о моей родне, о селе Козловичи, ныне Майск, о людях этих мест, о «родословной» Чаусских. Тебе это, пожалуй, будет очень интересно.
Вчера вечером получил твое письмо. Спасибо, милая. Меня также трогает и приятно волнуют твои полные искренности и нежности слова. Читал много раз и вдумывался в каждое твое слово. Хочется только высказаться по поводу следующей твоей фразы «верю, что ты в самом деле такой хороший». Я понимаю, что ты слово «хороший» употребляешь в лучшем смысле, но в общежитии по обыкновению называют «хорошим» человека мягкого, зачастую беспринципно притворного, умеющего, где следует, вздохнуть, улыбнуться, сделать умиленное или страдальческое лицо. Вот таким «хорошим» я никогда не был и такое определение мне было бы совсем не к лицу. Думаю, что ты меня поняла. Признаюсь, люблю людей прямых с гордым, немного упрямым и справедливым характером. Не знаю, каков характер у меня (о себе не говорят). Стараюсь все же быть получше некоторых других.
Я никогда не был лишен критического анализа своих действий, своей персоны. Я оставался всегда при своем мнении, когда меня даже поощряли и хвалили. Кто сталкивался со мной, тот на практике убеждался. К счастью, нам придется близко познать друг друга, тогда сама жизнь скажет свое авторитетное слово. Я не знаю, моя милая Донечка, все тонкости твоего характера и совсем не боюсь столкновения наших, может быть, не совсем однородных характеров. Меня это не смущает потому, что мне ты чем дальше, все роднее, дороже и ближе, а настоящая дружба находит пути к характеру, к сердцу и душе. Не так ли?

Здравствуй мой дорогой друг! Вчера сразу получила три твоих письма, радостно и светло! Волна хороших чувств поднимается во мне, хочется быть с тобой правдивой и искренней.
Родной мой, ведь ты совершенно не знаешь меня. Может быть, ты меня идеализируешь. Жизнь и работа в театре испортила мой характер, страшно остро реагирую на все. Настроение очень неустойчивое. Ненавижу я себя за свою робость и неуверенность, ты очень верно пишешь по этому поводу.
Родной мой, поэзия любви и хороших чувств растапливает всю внутренную тяжесть. Чувствую себя молодой, хочется жить. Легкие увлечения и флирт никогда меня не привлекали и в более молодые годы, хотя, надо сознаться, что кокетка была изрядная, но это, кажется, общий грех женщин. Миша, мой дорогой, хочу к тебе относится также хорошо, как ты относишься ко мне. Как я согласна с тобой в отношении оценки некоторых людей искусства. Как это метко и умно!
Меня очень беспокоит ваша напряженная обстановка. Я думаю о тебе как о близком и родном. Меня очень интересует твоя литературная работа. Если можно, пришли хоть что-нибудь. К сожалению, наше творчество живет только в ушах слушателей, так оно мимолетно!


Милая! И совсем я тебя не идеализирую! Я смотрю на жизнь совсем реально, но неравнодушно. Напрасно ты бичуешь свой характер! Нельзя представить себе человека как нечто отполированное, без сучка и задоринки. У каждого найдутся пятна, и совсем не родимые, у каждого есть светлые и теневые стороны. Главное ведь знать себя, осознавать свои ошибки, недостатки и не быть лишенным самоконтроля...
Кстати, о кокетстве. Конечно, желание нравиться, жеманство свойственно большинству женщин. Этим во многих случаях страдает и наш брат. Это свойство не столь вредное, особенно когда оно находит свое конкретное преломление. Скажем, ты хочешь мне нравиться, ты стараешься в моих глазах выглядеть в лучшем свете. Это должно хорошо отразиться на твоем внешнем облике, на твоем внутреннем состоянии. Ты занимаешься своим туалетом, как обычно, любуешься собой в зеркале, думаешь «хороша я сегодня» и... представляешь перед собой любимого человека, для которого ты хочешь быть приятной. Чем это плохо? Очень хорошо, правда?
Вообще, я вполне оправдываю тех женщин, которые всегда хотят быть интересными, или, как говорят физкультурники, быть «в хорошей форме». Это в известной степени помогает сохранить и бодрость духа, и внешнюю прелесть. Это хорошо действует на окружающих, близких, а если есть дети, даже их подтягивает к внешней культуре. А внешняя культура - первый шаг к общей культуре. Я не оправдываю тех женщин, которые становятся рабынями ярких лохмотьев, тряпок или домашней обстановки, вещей, мебели и всяких побрякушек. Вместе с тем люблю в меру хорошо, аккуратно одетых и обладающих настоящим вкусом к уюту, к удобствам – конечно, в хорошем смысле слова. Ты прости, что я так широко затронул этот вопрос, ведь мы с тобой о вкусах не говорили еще.
Несколько слов о моем житье-бытье. Чем я сейчас живу, тебе вполне известно – первое - работой и второе – тобой. Второе заставило подумать о некоторых житейских вопросах. нова, как не странно, возбудился интерес к собственной персоне –хочется видеть себя подтянутым, внутренне собранным, даже прилично одетым. В общем, хочется предстать перед тобой, моя дорогая, в лучшем свете. Я знаю, в этом чувстве ничего серьезного, однако такое состояние не столь вредное, сколь полезное и вполне законное. Я как бы вижу твою добродушно-ироническую улыбку и мне даже тоже немножко смешно.
Ты спрашиваешь, над чем работаю. Работаю я довольно интенсивно. Редактирую, планирую и урываю все же время выступать со статьями и очерками. Хотелось бы некоторые тебе прочитать. Твоя оценка была бы для меня, безусловно, ценной...


Мишенька, дорогой мой! Какая радость для всех нас, почти освобождена наша Белоруссия! Как много говорят нам даже названия самых небольших населенных
путктов. Мне ведь приходилось бывать в очень многих местах. Ведь я выросла и родилась в Сенно, Витебской области. Очень часто во время отпуска ездила к своим старикам. Эти озера, леса и возвышенности, как они дороги сердцу! Витебск, педагогический институт, четыре года провела в этих стенах. Думала заняться педагогической деятельностью, но пение, сцена захватила меня очень сильно. Витебск – как он дорог и близок мне, ведь там были проведены мои юные годы, там впервые стала выступать на сцене. И этот прелестный городок немцы превратили в развалины.
Родной мой! И радостно, и больно – так хочется скорее попасть в родные места, узнать обо всем. Что бы меня ни ждало, но неизвестность о своих давит тяжелым гнетом. Теперь, когда освободились места, где оставалось самое близкое, совсем приблизилась развязка. Трудно вырваться мне из Коврова... Работа над «Травиатой» идет, а я пока единственная исполнительница партии Виолетты. Очень боюсь, что это помешает моей поездке в Минск. А надо тебе сказать, что настроение совсем не певческое. Голос совершенно не звучит, трудно собраться. Мы все время отвлекаемся от исполняемого произведения, а надо щебетать, таково уж мое амплуа. Иногда мне кажется, что совсем теряю голос. Очень поднимают настроение твои письма, полные ласки и истинного участия.
Миша, я с тобой согласна в определении так называемых «хороших» людей, но в тебе мне бы хотелось видеть мягкость и лиричность, и если судить по твоим письмам, то этими качествами ты отличаешься. Мне кажется, у тебя хорошая еврейская душа в лучшем смысле. Меня никогда не привлекала упрощенность во взаимоотношениях мужчины и женщины. Поэзия во всем ведь так скрашивает жизнь, даже и не при первой молодости. Хочется настоящего, искреннего.
Я чувствую в тебе это и во мне поднимается ответная волна чувств. Мой дорогой, пожелаю тебе всего наилучшего, крепко целую – Доня.

Милая моя Донечка! Вчера вечером получил твое письмо. Оно мне очень необходимо было, особенно вчера (учти, и завтра, и каждый день). Что я могу сказать тебе, друг мой милый? – ты молодец! Ты именно такая и именно та, которую я хочу видеть такой. Твой образ давно сложился в моем сердце и живет как самое милое, близкое и родное. Ты мне можешь поверить, моя милая, что все, касающееся тебя и особенно твоей личной жизни, меня глубоко трогает и касается в такой же степени, как тебя лично.
Я чувствую, моя милая Донечка, что вопрос о характере человека, кого можно назвать хорошим или плохим, тебя очень занимает. Скажу тебе прямо – может быть, ты ошибаешься говоря о моей душе. Я не хотел, чтобы ты представляла меня слишком лиричным, мягким человеком, легко идущим на уступки, всепрощающим и смиренным. Я, кажется, твердый, даже упрямый, не лишен гордости и самолюбия, но поверь, это ни в какой мере не идет в ущерб тем, кто меня окружает. Наоборот – я ценю достоинства людей и презираю гниль. Я всегда старался держать дистанцию от всего того, что антиморально и сохранять приличный интервал от всего того, что попахивает тиной, от всего того что часто засасывает некоторых мягкотелых и безнравственных. Я знаю и тех, которые умеют умиляться до слез, и в то же время оплевывать, восторгаться человеком, а заочно выливать на него ушаты грязи. Такому, с позволения сказать, человеку, к сожалению, многие улыбаются, делают реверансы больше чем настоящему человеку с честной прямотой. Человек льстивый, на вид такой чистенький, с готовой угоднеческой улыбочкой, в которой 99% фальши, внешне нравится многим. Они не знают, что внутри он грязен и гадок.
Ты видишь – я злой!.. Но не огорчайся, моя Донечка, может быть, мой характер неожиданно для тебя окажется по твоему вкусу, ведь я человек не тяжелый, не туполобо-упрямый. Это хорошо знают те, кто со мной сталкивались. Мое упрямство не направлено к тому, чтобы отстаивать зло, наоборот... Ведь вот я тебя полюбил. Теперь тебе легко понять, что все то, что мною сказано в предыдущих письмах и сейчас, сказано с глубокой искренностью, от души, трезво и серьезно. Это не исповедь расслабленного набежавшими вдруг чувствами человека, это не под настроение – нет! Это серьезно и это правда, в которую я верю так же, как верю в тебя, в твою искренность и преданность, моя любимая Донечка...


Мой дорогой, можешь поздравить меня! Сегодня Соня Друкер получила письмо от Прагина, где он пишет, что 4-го был в Минске и видел мою дочурку с няней. Какое счастье, моя Беллочка жива! Как хочется скорее видеть ее и прижать к себе, каким прекрасным человеком оказалась няня. Сегодня весь день провела в лесу. Так хочется работать, жить. Дорогой мой Миша, я уверена что ты рад за меня. Я в последнее время привыкла думать о тебе как о самом близком человеке.
Мой дорогой, никак не могу даже собраться с мыслями. Такое состояние, что скорее бы, кажется, полететь в Минск, а ехать никак не могу, пока актеров еще не вызывают. Мой родной! Как бы мне хотелось, чтобы и у тебя были какие-нибудь утешительные вести. Внешняя жизнь моя протекает по-прежнему. Вчера выступала в госпитале для раненых бойцов Белорусского фронта. Прошел концерт на большом подъеме. На днях должна петь Розину. Сегодня выходной день, собираюсь в лес по ягоды. Уже несколько раз совершала такое путешествие. Получаешь истинное наслаждение...


Донечка, милая! Только что получил твое маленькое, полное восторгом счастья письмецо. Нужно ли тебе, моя дорогая любимая Донечка, говорить о том, что я полностью разделяю твою радость по поводу возвращения к жизни Беллочки. Это же и так понятно! Разве ты, мой друг, вместе со мной не радовалась бы, если был бы обнаружен Валечка или Сережа – так зовут моих сыновей. Это два умных, здоровых, стойных, очень красивых, с энергичными лицами, всегда светящимися как горящие угли, выразительными глазами парня. Одному было до войны восемь, другому три годика. У меня с ними была какая-то особая дружба и полнейший контакт.
Ты, милая, не волнуйся, свою Беллочку обязательно увидишь. Это будет очень скоро, надо только немножко потерпеть.
Начиная с третьего июля (день взятия Минска), живу в каком-то угаре. Моя родная Донечка, как все сложно! Какое странное душевное состояние! Но нужно ли тебя, мой друг, занимать подробностями этих переживаний? – Думаю, что и без них ты меня понимаешь, ведь ты - человек чуткий. Обещаю тебе, моя милая, совладать с собой. Ты можешь мне поверить, я умею держать себя в руках. В эти суровые, полные необычными событиями, сотрясениями три года войны, пришлось не раз встречаться один на один с такими переживаниями, которые неимоверно тяжелым камнем давили грудь. – Теперь я ведь не один! И мысленно я принимал уже давно то трагическое, что свершилось. Я все это понимаю, но каждая минута, свободная от суетной жизни, возвращает меня к этим мыслям.
Опустевшие после выезда республиканских организаций улицы, обильно падающие дожди, порывистые ветры, плывущие низкие тучи, невольно навевают думы. Хочется их высказать моей любимой, беспредельно дорогой Донечке.
В такие минуты так хочется ее ласки! Но разве можно в полной мере в письме излить душу? Разве можно на таком растоянии утешить наболевшее сердце? – Нет, нам нужно встретиться, и чем раньше, тем лучше! Сейчас это стало жизненно необходимым.
Я от тебя не скрываю – я тебя люблю и было время проверить это чувство, и я это сделал.
Сейчас 23:30, ввалился только что в мою избушку. Сбросил с себя все, до нитки промокшую одежду, и вот в таком виде пишу тебе это послание. Сегодня вечером сделал 14-километровый кросс верхом на Матильде, купался в Ипути. Не думал, что после купания придется принять такой душ. Проливной дождь хлестал в лицо, струйки воды пробирались за воротник, а я – странное дело! – не стремился искать себе укрытия. Со мной иногда бывает, когда я пребываю в каком-то забытьи. В такие минуты взволнованная порывом ветра река, кажется, обладает какой-то чарующе-притягательной силой. Я давно не слышал этот шум и неугомонный говор возмущенной реки. Многотысячными бичами сечет дождь ее судорожно-извивающееся тело, неумолимо грохочет гром. Но вот стихает ветер, мрачное небо недовольно смотрит в угрюмое, злое и, кажется даже, страдальческое лицо реки. Но она, еще вспененная, кипит и бурлит. Стоило, однако, только выглянуть солнцу из туч, как разгладились злые складки волны. На зеркальной глади сверкнула та улыбка, от которой миллиардами искр заблестело все вокруг. В этой счастливой сверкающей улыбке – утверждение жизни, которая согревает лаской все вокруг.
Милая! Я сравниваю, может быть, не совсем удачно, состояние большого душевного переживания с состоянием бурливой, волнующейся реки. А может быть, даже с бушующим морем. Вот волны бушуют, гребни взмывают вверх, готовые выплескать все на берег, но вот буря стихает, и хотя внутри еше кипит, бурлит, человек убеждается, что невзгодам не скрыть солнца. Вот и все. Снова я тебе наговорил о погоде, будь здорова, мое солнце, моя надежда и радость, мое утешение. Целую тебя крепко, мой друг, нежно обнимаю тебя, моя любимая, смотрю в твои ласковые глаза, которые сверкают для меня той улыбкой, от которой становится тепло и радостно. Будь здорова – твой Миша.


Дорогой друг! Получила письма, очень согревает мое одиночество твое искреннее отношение ко мне. С каждым днем с большим теплом думаю о тебе. Но растояние пока остается фактом. Репетирую «Травиату», пока только занимаюсь с пианистом. Виолетта меня очень волнует, некоторые места не могу петь без слез. Так хочется сделать эту роль по-настоящему. В Минске я эту партию пела, но была очень недовольна собой. Да, Миша, тернист наш путь. И самоанализ, и самокритика иногда доводят до таких мыслей, что хочется бросить все, годы проходят, а я все еще дрожу за каждый свой шаг. Нет уверенности и апломба.
Что же писать о своем житье-бытье? У меня много свободного времени. Пою два часа в день, очень много читаю, но не систематически. Тут и Куприн, Шиллер, Михайловский, и Кнут Гамсун – в общем, все что попадается. Занимаюсь шитьем, стараюсь как-то занять свободное время. Городок очень маленький. Ежедневно, даже по нескольку раз в день, сталкиваешься с одними и теми же лицами... Мысленно я часто беседую с тобой и хочу встретиться, а пока надо работать. Вчера пела в концерте. Пришлось вместе с Денисовым провести сцену и дуэт из «Риголетто». Выходной день провела на пляже. Скорее бы уже от берегов Клязьмы перекочевать к нашей Свислочи. А вопрос о времени переезда в Минск еще не выяснен. У всех состояние походное. Мое стремление попасть туда как можно быстрее должно быть тебе понятно. Мне писали, что моя дочурочка только и говорит о своей мамочке. Да, мой милый, я опять мама!


Дорогая моя Донечка! Снова радость – получил твое замечтельное, полное искренности и прямоты письмо. Я с восторгом прочитал и жалею, что так краток миг хотя бы нашего письменного общения. В каждой фразе твоего письма вижу я робкие и трепетные шаги твои к моему сердцу. Я понимаю – ты, может быть, еще не опомнилась от прежднего. Да, ты меня пожалуй мало знаешь еще, но мысли мои этим не смущены. Практика моей жизни говорит о том, что чем больше меня знают, тем лучше для меня. Я хочу, чтобы ты меня знала всего.
Дорогой мой, милый и нежный друг! Я хочу, чтобы ты знала, что для моего уха, для моего сердца, если хочешь знать для моей совести слово «мама», все содержание этого слова звучит как самое дорогое, как нечто возвышенное и неимоверно ценное, составляющее смысл жизни.
Я имел бы право презирать себя, если бы я полюбил женщину, пренебрегающую, могущую забыть плод своего сердца, плод своей любви – ребенка. Пусть простят мне старые девы и обнаглевшие холостяки, а также те женщини, которые лишают себя счастья материнства – в моих глазах они выглядят сорной травой на плодоносном поле. Ты меня растрогала своим сообщением о твоей черноглазой шестилетней дочурке. Я не могу говорить о своих. Очень тяжело. Не хочу терзать свои раны. Сейчас ты для меня – все, и все твое, все, что тебе дорого - для меня родное и близкое. Ты – весь смысл и все содержание моей личной жизни.
Милая, как я рад за тебя, что ты находишь счастье в творчестве, в искусстве. Как хорошо что ты поешь ведущие партии в опере! Я тебя представляю в роли Розины. Но напрасно ты волнуешься и переживаешь – я верю и знаю, что ты чрезвычайно скромна, что ты преуменьшаешь свои способности. Скромность украшает, но нельзя себя недооценивать, тем более я знаю: ты настоящая артистка с большим вокальным дарованием. Я лишен возможности тебя слушать в открытом концерте или в опере, я пока довольствуюсь механической записью. И каждый раз, когда я тебя слушаю, мне так хорошо, чувствую твою музыкальность и большую теплоту в твоем голосе...


Дорогой мой друг! Очень тяжело: получила вчера подробное письмо от соседей по квартире. Наума выдали в первые дни войны, его нет. Дочку спасла няня, переделала ей имя и записала ее на себя. Я так стремлюсь попасть скорее в Минск и все еще неизвестно, когда мы выедем. Бригаду пока не посылают, должны мы здесь приготовить белорусскую оперу «Алеся». Теперь спохватились, что у нас не с чем выехать, нет репертуара, но ведь на этой площадке мы ничего не сумеем приготовить. Возможно, что выедем только в сентябре, а может быть, и позже.
Я написала письмо тов. Шаврову с просьбой о вызове меня в Минск. Хочу взять мою крошку к себе. Не нахожу себе места, такое охватывает меня нетерпение и беспокойство. Тебе должно быть понятно мое состояние, мой дорогой друг.
Вчера вот в таком состоянии пришлось петь Розину, щебетать и порхать...
Мой дорогой, возможно, ты раньше попадешь в Минск. Если возможно будет, посодействуй моему вызову...
Мой дорогой, я считаю тебя своим близким другом и потому обращаюсь с такими просьбами. Твои письма, полные участия и искренности, вселяют во мне веру в тебя. Так приятно осознавать, что есть человек, который о тебе думает с таким участием и теплом. Верь мне, мой родной, что во мне поднимается ответная волна чувств. Да, нужно жить и работать, ведь меня ждет в Минске моя крошка, моя дочурка, моя радость...

Милая моя, родная, любимая Донечка! С необычайным волнением и трепетным чувством переступил я порог временной обители твоей трогательно-хорошей дочурки. Когда своими глазами видишь этакое чудо спасения, убеждаешься, что не все в нашей личной жизни потеряно, что можно еще вдохнуть жизнь в то, что наши враги, будь они трижды прокляты, считали совершенно низверженным, навсегда вычеркнутым. Какими светлыми лучами озаряет этот факт спасения будущее наше!
Моя прекрасная Донечка, еще в детстве мне пришлось увидеть лесные пожары. Это – страшное зрелище, что-то зловещее в этой бурной стихии. Все растущее, цветущее, зеленеющее, наполненное ароматом, гибнет в вихре огня и тонет в черных тучах дыма. Такой огненный смерч поглoщает все живое на земле, исчезают деревья, зачастую вместе с корнями, и черная земля простирается перед твоим взором. Когда я ходил по минским развалинам, по страшным по своему безобразию руинам, по пустырям и, особенно, по району гетто, я вспоминал Турский лес (это недалеко от моей родины). Этот лес я видел во время и после пожара.
Да, милая моя, тут в гетто, в этом месте, где Содом и Гоморра, где варфоломеевские ночи, испанские инквизиции, и все ужасы, вместе взятые всех времен и веков, бледнеют, кажутся вспышкой спички по сравнению с бушующим пожаром. Тут погибли не только пышные ветки – наша краса, дети, погибли и кроны деревьев – наши замечательные женщины, низвергнуты и стволы-основания деревьев, наши мужчины.
Дорогая моя, я встретил несколько сохранившися после этого страшнейшего стихийного бедствия, они напоминают обугленные корни деревьев после лесного пожара. Они кажутся безжизненными, но они живут и будут жить. Дети может быть забудут эту кошмарную, насквозь пропитанную кровью трагедию, может быть, уцелевшие корни дадут еще свои плоды.
Родная моя Донечка! О гибели моих я знал давно. Они приняли мученическую смерть еще 6-го ноября 1941 года, при первом погроме в гетто. Но у меня тлела еще надежда «может быть»... Это «может быть» меня поддерживало, но сейчас я лишен всяких надежд, кроме надежды на тебя, на твою любовь, на твою преданность, на дружбу нашу и на все то, к чему стремится мое сердце сейчас.
Ведь я люблю тебя и я горжусь этим чувством. Думаю,что ты меня поймешь, больше и сильнее полюбишь сейчас, когда мы встретимся всерьез и навсегда. Мы имели время это обдумать, взрастить это чувство. Сейчас с полным правом можем считать друг друга своими, и это мое единственное утешение, - ты моя единственная радость, с тобой я смело связываю мое будущее, мое счастье, от которого я не могу отказаться и которое я хочу разделить с тобой, моей любимой, беспредельно близкой и родной...

Дорогой мой друг Миша! Пишу тебе из Москвы, завтра вылетаю самолетом в Минск, наконец, добилась поездки. Скоро увижу мою малютку. Увидимся с тобой в Минске, мне разрешили уже не возвращаться в Ковров. Вещи мои привезут мои товарищи. К сентябрю все должны приехать в Минск. Да, возвращаемся на пепелище, надо строить жизнь, как-то взять себя в руки, набраться сил, перенести все потери и несчастья.
Мой милый, как хочу я уже видеть тебя, поделиться с тобой и радостью, и всем тем, что накопилось за это время на душе. Мой любимый, дорогой! До скорой встречи в Минске. Крепко целую Доня.

Донечка моя, я не перестаю верить в искренность твоих слов, я верю в то, что я тебе дорог, что ты, как и я, связываешь твои мысли о будущем, о счастье со мной, что ты считаешь меня своим другом.
Донечка, я боюсь, что в условиях, когда переписка пока является единственным средством общения с тобой, ты скоро начнешь судить обо мне односторонне. Да, я пока сказал главное – что касается моего отношения к тебе. Есть много тем для разговоров при встрече. Пока же хочу поделиться с тобой тем, что не откроет тебе Америки.
Я еще с детства полюбил белорусскую природу, ее жизнь, до опьянения люблю ее весну и начало лета. Я зачарован просторами лесов и полей, прозрачностью наших озер и рек, всем, чем дышит этот край. Мне, однако, не менее дорога природа и особенно города других республик. Я восторжен замечательными архитектурными творениями Ленинграда, памятниками других городов, картинами, искусством и всем тем, что называют духовной пищей. И все же больше всего, больше жизни я люблю детей, семью. В них и в ней я вижу завтрашний день, наше будущее. Почему я тебе это говорю? – Ты знаешь, как тяжела для меня потеря родных, и особенно детей. Ты мать и чувствуешь глубже, чем те, кто не испытывал счастья материнства. Ты знаешь, как ты мне дорога и близка, ты должна знать еще одно: в моем представлении ты – сосредоточение моих лучших чувств, всех моих чаяний и желаний.
Никакой определенной договоренности у нас нет, но это понятно, само собой разумеется. Я уже как-то выразил это естественное завершение нашей дружбы врозь, на растоянии. Начинается, моя любимая, новая эра. Откроем новую страницу, вторую часть книги нашей интимной жизни. Каким содержанием будут заполнены эти стрaницы – это будет зависеть от нас самих!
Итак, я кажется, все сказал, поставил все точки над и, но это еще не точки, жизнь надо начинать сначала и мы должны ее сделать содержательной. Будь здорова, моя милая, целую тебя, моя дорогая и любимая. Твой Миша.