Цветная память

  Моему внуку Мише Котову
на память
Ноябрь 2009 г
ПРЕДИСЛОВИЕ

Я никогда не вел дневники или записи событий. И сейчас, желая вспомнить прошедшее, рассчитываю только на свою память, воспоминания мамы, бабушки и старшей сестры.

Память у меня зрительная, цветная с самого детства. Многолетняя работа конструктором только развивала ее .Еще память ассоциативная. Так запахи речного аира вызывают у меня зрительные воспоминания моего детства в деревне в больших подробностях. Запах цветущего жасмина всегда напоминает мне о тяжелых весенних сессиях в вечерних техникуме и институте.
А воспоминания одного события приводят к цепочке воспоминаний других событий, как то связанных с первым.

Родился я 1 июня 1934 года. Жили мы тогда в Ленинграде, улица Сердобольская, дом 2Г в 13 квартире на 3 этаже. Дом принадлежал, и сейчас принадлежит, трамвайному парку. Наше окно смотрело на станцию Ланская, а железнодорожная насыпь находилась в 30 метрах от стены нашей комнаты. В квартире было 15 комнат и одна кухня с 15 примусами и керосинками на большой плите, так что в ней всегда было тепло даже в зимние холода 1939 года. Еще была умывальня с 3 кранами и туалет с 3 кабинами. Дети квартиры вечно околачивались на кухне где было тепло и уютно и где их иногда могли чем-либо угостить.
Отец Котов Дмитрий Алексеевич 1903 г рождения и мать Котова (Иванова) Надежда Лавровна 1908 г рождения в 30х годах работали в трампарке. Старшая сестра Маргарита 1929 г рождения была моей основной няней, как и полагалось в те времена. Младшая сестра Светлана родилась в 1938 г и уже мне приходилось за ней присматривать когда взрослых и сестры не было дома. При рожении назвали меня Шуриком. Позже я стал Шурой, затем Сашей, Александром Дмитриевичем. В заводских цехах для краткости звали Митричем.
Все мои предки из Cмоленщины. Прадед по матери Егор сын Иванов был крепостным в семье Нахимовых в одном из их поместий, находящимся в селе Волочек (со слов одного из живых предков Нахимовых ударение должно падать на второй слог, Волочек) ныне Нахимовское.
Он служил егерем, сохранилась его фотография середины 19 века, где он с членами семьи Нахимовых на охоте. Фото хранилось у Валентины Федоровны Алехиной в Нахимовске. Последний раз я видел его в 2005 г.
Дед Иванов Лавра Егорович был отличным столяром. Ездил на заработки и в Петербург. Имел хорошую столярную мастерскую и приучал к своей профессии сыновей. Был награжден великим князем Николай Николаевичем грамотой за создание макета сельской школы. Скоропостижно умер перед первой мировой войной.
Бабушка Елена Петровна 1870 г рождения была второй женой Лавра Егоровича. Ее выдали замуж в 16 лет за вдовца с двумя сыновьями. Своих у нее было четверо сыновей и три дочери. Последней была моя мама. Двое детей умерли во младенчестве. Бабушка прожила долгую и трудную жизнь и тихо скончалась в 1960 г.
О семье отца я знаю очень мало. Он тоже из окрестностей Волочка и, как будто, приемный сын в семье Котовых. В 20 гг он был комсомольцем в ячейке Волочка. Принимал активное участие в борьбе с богатеями. После ареста одного из них по кличке «Хобот» ему поручили отконвоировать того в районный центр. По словам отца «Хобот» пытался бежать и был застрелен. Еще в 40 гг я иногда слышал за спиной шопот:- это его батька Хобота убил. В 1927 году он расписался с мамой без согласия ее матери и уехали в Ленинград к своей приемной матери.
Хорошо помню его приемную мать - мою бабушку Акулину. В 30 годах она с двумя своими сыновьями Ваней и Костей и дочерью Сашей жили недалеко от нас на проспекте Карла Маркса, напротив кондитерской фабрики им. Микояна. Бабушка Акулина умерла в блокаду, Ваня погиб на фронте в 42 г. Костя после войны спился и умер в 50 годах. С Сашей мама связи не поддерживала из за какого то конфликта.
. В 30 годах отец работал в трампарке бухгалтером. Позже работал редактором малотиражки на военном заводе на проспекте Карла Маркса, хотя имел образование не более 7 классов. В 1932 вступил в партию. В 38 году был арестован по делу, связанному с опечаткой в заводской газете, но через несколько дней был выпущен, так как удалось доказать, что опечатка была типографской, а не редакторской. Это с его слов, а что было на самом деле теперь никто не узнает. За несколько дней до его ареста у нас дома были мой родной дядя Миша, командир Красной армии, и еще кто то мне незнакомый. Они выпивали и о чем-то спорили. Меня уложили спать и чем все кончилось я не знаю.
А через несколько дней арестовали дядю Мишу. Он был расстрелян в этом же году.

В июле 41 года отец ушел на фронт добровольцем. Политруком воевал под Ярцево, был ранен в ногу. Мама с детьми в это лето, как обычно, была в Волочке. Она ездила к отцу в госпиталь в Вязьму. В разговоре отец категорически запретил ей возвращаться в Ленинград, что и спасло нас от гибели, хотя мы и натерпелись всяких бед в оккупации.
В Марте 43, через несколько дней после освобождения нас от оккупации, пришел отец, уже капитан-политработник. Он служл в 331 стрелковой дивизмм 30 армии которая нас освободила. Побыл с нами несколько дней и отбыл на фронт.
После демобилизации в 1946 он приехал в Волочек уже в звании майора, с орденом Красной Звезды и медалями. Это было самое радостное для меня время. Мне завидовали все деревенские мальчишки, так как в окрестных деревнях демобилизованных старше сержанта не было. К сожалению, все положительное в моем отце на этом для меня закончилось.
Через месяц он уехал в Ленинград, чтобы решить вопрос с жильем. Наша комната в блокаду была занята работниками трампарка, а оба родителя в нем не работали. Но фронтовику пошли навстречу и освободили комнату пока не подберут другое помещение. Через некоторое время туда уехала и старшая сестра. На фронте старшие офицеры привыкли жить вольготно на всем готовым, а политработники тем более. И в выпивке их не ограничивали. Мобилизованных офицеров было много, хорошо оплачиваемой работы в городе для всех не хватало. Попробовав несколько специальностей он попал в прорабы по строительству домов. У неопытного прораба вскоре оказалась большая недостача средств. Чтобы не идти под суд пришлось покрыть недостачу, продав все, что можно. Он здорово выпивал до войны, на фронте, а теперь стал пить «с горя», что его не оценили. То есть превратился в обыкновенного алкоголика. Нашел работу бухгалтера, но выпивать не переставал до конца, когда попал под поезд на станции Бологое, возвращаясь из командировки из Мезени в мае 1950 г. Так наша семья потеряла в войну и после войны все, что только можно и стала нищей.
В 2002 г я снова побывал в Волочке-Нахимовском и навестил лучшую подругу молодости мамы тетю Фросю. Она была ее двоюродной сестрой. Много расспрашивал ее и о матери и об отце, но она мало что вспомнила - ведь было ей 92 года. Через два года я снова побывал у нее, но к этому времени она ослепла и почти ничего не слышала. Умерла тетя Фрося в 2004 г в возрасте 94 лет.

Первые детские воспоминания

Самые первые впечатления запомнились как повторяющиеся сны. Впоследствии я распросил об этом маму и бабушку и они подтвердили и дополнили их.
Меня несут на руках по длинному темному коридору, освещенному только через стекло окошек над дверями комнат по обе стороны коридора. В торце коридора открывается дверь и меня вносят в освещенную комнату. Я вижу что нахожусь на руках не мамы, а незнакомой женщины и начинаю орать и вырываться. Дальше воспоминания обрываются . Мама подтвердила, что было мне тогда год и два месяца, меня отучали от груди, приехала ее сестра тетя Фруза и нянчила меня две недели без нее.
Меня ведут по топкой глинистой дороге держа за руку. Справа и слева высокие и мокрые кусты акации. Дорога поворачивает влево. Я вижу недалеко толпу людей и слышу сильны шум. Через земляную плотину, на краю которой стоят люди, несется высокий вал грохочущей воды с рыжей пеной.
Бабушка подтвердила мне такой случай. Было мне тогда чуть более двух лет и было это в Волочке, куда привозили меня на лето под ее присмотр. После сильнейшей грозы с ливнем прорвало плотину на озере, снесло мельницу и мост. Бабушка ходила смотреть и брала мня с собой.
Впоследствии мальчишкой мне приходилось бегать по этой дороге тысячи раз и каждый раз выбегая за поворот я как бы видел не только проран в плотине но и представлял себе тот страшный рыжий пенистый вал воды. Плотину и озеро восстановили только в 60 годах.
Ярко-зеленый лужок, огороженный низким штакетником, скамейки. На траве расстелено широкое полотенце. На нем какая то еда, бутылка. Вблизи железная дорога и на ней дымящий паровоз. Отец говорил, что это было в тот год, когда прорвало плотину. Он приезжал за мной в Волочек. На стацию мы ехали вместе с сыном тети Фрузы Петей. В садике у станции Ново-Дугино они ожидали поезда. Свободного времени было много, пригласили еще ожидающих, купили четверть водки (2,5 литра), закуска у всех была своя. Опорожнив бутыль некоторые разошлись, а отец с Петей решили отдохнуть и заснули. Естественно, обо мне забыли. Потом соседние ожидающие говорили, что я долго бродил по садику, пытался будить своих. Затем взял пустую четверть, подошел к отцу, размахнулся и ударил его по лысине. К большому удивлению окружающих бутыль легко разбилась не причинив особого вреда голове.
Темная комната. В углу на полочке перед иконами горит синяя ломпадка, мне нравится ее свет и лик на иконе, который она освещает. Я стою на коленях перед иконостасом, рядом бабушка, тоже на коленях, молится и читает молитву «Отче наш...». Периодтчески она, не прерывая молитву, кланяется до самого пола. Я тоже иногда кланяюсь, ударяясь о пол головой. Бабушка никогда не принуждала меня молиться на ночь, но мне нравился таинственный полумрак и непонятные, завораживающие, слова молитвы.

Сознательные довоенные воспоминания

Первые сознательные воспоминания отрывочные и короткие.
В трампарке был свой (ведомственный) детский садик, в то время его называли «очаг». Меня устроили туда года в четыре. Очаг помещался в старом двухэтажном доме рядом с домом в котором мы жили. Перекладины большой пожарной лестницы, прислоненной к крыше, были нашим турником на котором мы постоянно и висели во время прогулок. Перед домом был уютный, приличного размера, садик для прогулок. Осенью 2009 г я был возле трампарка и с горечью увидел, что дом снесли и вместо его и садика построили заправочную колонку.
В очаге хорошо кормили, по сравнению с голодноватым семейным бытом. В группе было много детей из нашего дома и даже двое из нашей квартиры. Много разнообразных игрушек, трехколесные велосипеды (роскош по тому времени), зимой для всех хватало лыж. Весной и осенью нас водили в Удельный парк на прогулки. В парке росли высоченные сосны и вообще парк был похож на лес, где можно было заблудиться. Это во время войны все сосны были вырублены и парк превратился в лиственный подлесок. В советские праздники все группы сажали в разукрашенный флажками трамвай и катали по праздничному городу.
В садик я ходил года два. После рождения младшей сестры Светланы мама оставила работу и стала заниматься только детьми и хозяйством, так как старшая сестра Маргарита уже училась в школе. Теперь я свободно гулял во дворе дома и по улицам и даже ходил к бабушке Акулине в гости, правда только летом.
Зима 39-40 гг началась рано. Уже в ноябре мы катались на санках с высокой насыпи железной дороги у самого дома. За стацией Ланская насыпь была еще выше и привлекала нас больше. В один из дней я и старшая сестра там и катались. Санки, естественно, были одни на двоих. Я ложился на живот, сестра садилась мне на ноги и в таком виде мы обгоняли всех - масса и инерция была больше. Раньше под насыпью в этом месте были заболоченная низина и телеграфные столбы устанавливались на двух рельсах. В один из таких столбов нам и удалось однажды въехать. Что было после удара я совсем не помню. Сестра на санках отвезла меня в поликлинику трампарка, которая находилась в нашем доме. У меня было сильное сотрясение - спасла от травмы зимняя шапка.
Скоро началась Финская компания. Взрослым роздали противогазы, которые дети использовали для своих игр в темных коридорах. Ввели затемнение. Лампочки заменили на синие, с сумерек окна завешивали старыми одеялами, а детей посылали проверить затемнение с улицы. Ни одного налета Финской авиации так и не последовало. С января 40 г начали набирать добровольцев на фронт. Из нашей квартиры ушел на фронт Павел, сын соседки тети Марфы. Павел сильно заикался, за что дети его дразнили, и не имел военной подготовки. Он погиб через месяц. Зимой стояли сильные морозы. Окна в комнате изнутри покрывал лед. У нас было только паровое отопление, но его не хватало, чтобы нагреть наши 13 квадратных метров (на пятерых). У нас была самая большая комната в квартире, потому что находилась в конце коридора и дополнительно занимало его ширину. Самым теплым местом была кухня в которой находилась большая плита, отапливаемая дровами. Кухня была квартирным клубом, где можно было узнать последние новости и обогреется. Радио провели нам только весной 40 г.
В один из вечеров я сидел на кухне возле батареи на низенькой скамеечке, грелся и слушал разговоры соседей. Делать было нечего, я начал раскачиваться на скамейке все сильнее и сильнее пока она не обракинулась назад. Головой я треснулся аккурат на ребро батареи и дальше ничего не помню. Очнулся на операционном столе нашей поликлиники, когда стали стричь волосы вокруг раны. Мне наложили швы без всякого наркоза и сделали красивую повязку на всю голову. Через пару дней я снова околачивался на кухне с повязкой на голове и было приятно, когда меня называли героем войны и каждый старался чем ни будь угостить.
В марте закончилась война. По проспекту К.Маркса проходили колонны наших танков, возвращающихся с фронта. Мы, мальчишки, стояли на насыпи у ж.д. моста и радостно махали руками танкистам, стоящим в башнях. Мне хорошо удалось запомнить особенности наших танков, чтобы через полтора года сравнивать их с небольшими немецкими танками Т-2 и Т-3.
В середине июня 40 г мы всей семьей в выходной поехали в Сестрорецк на залив. До этого я никогда не видел моря и залив произвел на меня незабываемое впечатление. Сестрорецк только что стал доступен обывателям - раньше в пяти километрах проходила граница. День выдался жарким, отмели прогрелись и мы со старшей сестрой подолгу плескались в прохладной воде. Вдали был виден Кронштат, небольшие волны приподнимали нас, цвет воды был необычным для меня - розоватым. Сестра пугала меня говоря, что вода окрашена кровью погибших на финской войне..
В конце июня, после окончания занятий сестры в школе, мать повезла детей на лето в Волочек. Там собралось много родственников. Кроме нас была наша двоюродная сестра Люся, дочь расстрелянного дяди Миши. Она постоянно жила у бабушки в деревне, так как ее мать снова вышла замуж. Были Лида и Юра, дети дяди Васи, и его жена тетя Зоя. Кроме того в Волочке жила тетя Фруза. Ее младшие дочери Лида и Шура жили с ней. Их дом находился недалеко от бабушкиного. Все дети собирались возле бабушкиного дома, заросшего кругом кустами желтой акации. Кроме разных игр старшие дети устраивали спектакли под руководством тети Зои. Сценой служила полукруглая беседка, образованная кустами акции. Открытую часть беседки закрывали занавеской и получался импровизированный театр. Надо отметить способности тети Зои организовывать детей и придумывать темы для спектаклей.
Еще запомнился запах земляничного варенья. Варили его мама и т Зоя в большом медном тазу над костром. Дети собирались вокруг с кусками хлеба в ожидании раздачи пенок.
Из других событий этого года я запомнил только общие обеды за одним столом в сенях. Бабушкин большой дом состоял из двух половин: «старой хаты» и «новой хаты», соединенных сенями. Летом сени были самым прохладным местом, где было меньше мух, и служили нам обеденным залом. Площадью сени были метров 25, включая небольшой чулан, и свободно вмещали всю большую семью. Дом включал в себя и столярную мастерскую площадью метров 20 с двумя столярными верстаками и отличным набором инструментов. Все бабушкины сыновья хорошо владели этой профессией.
Наш дом располагался на крутом берегу Днепра возле древнего кургана, с северо-восточной его стороны, в 100 м от реки. Исток Днепра находится километрах в 60 к северу. Река в этом месте шириной не более 25 м течет почти прямо с севера на юг, а за курганом под прямым углом поворачивала на запад, огибая возвышенность с селом Каменец. Километров через 15 река поворачивала на юго-восток и возвращалась на свое прежнее направление у районного центра Холм- Жирковский. Курган располагается на самом берегу реки. Высота его была, со стороны села, метров 8-10, но к реке был обрыв метров 20. На кургане стоял небольшой дом, покрытый жестью и окрашенный суриком. Там жил немецкий пленный первой мировой войны, уже умерший, с женой Марьей и сыновьями Валей и Славой. На кургане был разбит сад и огород площадью около половины гектара. В 37-38 гг курган подмыло весенним половодьем и часть его обрушилась в воду. В 70 гг между рекой и курганом проложили дорогу по которой самосвалы возили песок из карьера у кладбища. С тех пор он постепенно наклоняется в сторону реки и оседает. В 1999 году, когда я с сестрами после большого перерыва побывал в Волочке, курган сильно осел и еще больше наклонился в сторону реки. В этом году на кургане. производили раскопки местные археологи. Оказывается на месте кургана ранее находилось древнее городище. Позже, во времена войн с Польшей, недалеко произошла одна из битв и погибших похоронили на древнем городище.

Новый 1941 год отмечали в нашей комнате. Приехала тетя Оля, мамина старшая сестра, жившая в Ленинграде, и т.Зоя с детьми. Мама приготовила тушеного гуся с капустой, т. Зоя привезла большой торт, т Оля большую коробку мармелада. Было блюдо замечательных ярко-оранжевых мандаринов. В углу стояла высокая, под потолок, разукрашенная елка. А потолки у нас были 3,5 м. Детям дали попробовать вина. Мы веселились до полуночи. Спать детей уложили под елкой. Запомнилось мерцание елочных игрушек в темноте, запах свежей хвои и мандаринов.
В эту зиму меня часто оставляли с младшей сестренкой, так как мама стала работать на заводе «Светлана», в двух остановках от нашего дома. Теперь я катался с насыпи на лыжах. Лыжи были мне «великоваты», так как достались от погибшего в финскую войну Павлика. Запомнилась свадьба сестры Павлика Нюры, которая выходила замуж за настоящего летчика-истребителя.
Всю зиму сестра пыталась меня учить читать, но напрасно. Меня больше занимало ее чтение вслух из школьных учебников. Интересно было, почему большинство портретов в учебниках были залиты чернилами. Сестра шопотом объясняла, что это враги народа.
Весной мне купили самокат и это было величайшем счастьем. У некоторых ребят самокаты были, но самодельные, с подшипниками вместо колес. Мой же сиял хромировкой и краской, у него были большие колеса и резиновые розовые ручки на руле. Теперь прогулки мои удлинились, я самостоятельно объездил все соседние улицы и парки. Осенью меня должны были отдать в школу. Тогда в школу шли с 8 лет, но меня решили отдать с 7.
Но на этом и кончилось мое почти счастливое детство - впереди была большая война.

Годы тяжелого детства

В начале июня 41 г мама с детьми, как обычно, выехала в Волочек. Время было очень тревожное. Все понимали, что войны с Германией не миновать. Даже дети распевали на улице песенку:
Товарищи внимание
На нас идет Германия
Но немец не причем
Воюем кирпичом

Перед отъездом мама с отцом подолгу о чем то совещались. Как выяснилось позже, решали, уезжать в деревню или нет. Отец настоял на отъезде, объясняя это тем, что в большом городе выжить в случае войны тяжелее, чем в деревне. Уезжали с Московского вокзала ночью. Поезд был переполнен. Было жарко и тревожно, все время дети просили пить, плакали. Почти все ехали с детьми.
На станции Ново-Дугино нас ждал с телегой Петя Коряков из деревни Герасимово, что за Днепром напротив Волочка. Он работал в колхозе и имел доступ к лошадям и каждый год выручал нас. От станции до Волочка больше 45 км. Переезд занимал целый день. Дважды останавливались для кормежки лошади да и сами подкреплялись. Дети сидели на телеге, а взрослым почти всю дорогу приходилось идти пешком. Приехали поздним вечером усталые и сонные и сразу легли спать.
Утром я, приодетый празднично, по городскому, вышел на улицу погулять. Но недалеко от дома путь мне преградил мальчишка примерно моего возраста, но босой, тощий и грязный. Из одежды на нем были только штанишки на одной помоче. Он стал задираться и обзываться по всякому и даже матерно, что в нашей семье не практиковалось.
Я был плотный и достаточно сильным и попытался наступать на него, но он был более верткий и хитрый. Увернувшись, он голыми руками сорвал несколько высоких крапивин и начал издалека хлестать меня по рукам.
Этим мальчишкой был Володька Алексеев, сын тети Паши, нашей соседки, впоследствии мой самый верный друг до самой его смерти. Умер он в 1944 г от менингита.
На неделю позже нас в деревню приехала и тетя Зоя с Лидой и Юрой.
Мамин брат дядя Володя жил с бабушкой в деревне. В 38 г он был осужден, как говорили, по наговору Дорогомировой Дуни. В 40 г его освободили, а посадили Дуню, видимо дяди удалось оправдаться. У него в новой избе была отдельная комната где на стене висела бронзовая пожарная каска, так как он был членом добровольной пожарной дружины. С наружи на стене дома всегда висел длинный пожарный багор. Перед войной дядя Володя работал на местной сыроварне бухгалтером. У него был детекторный приемник на батареях: в то время в деревнях электричества и радио не было. В 41 г были сильные грозы, особенно по ночам. Детей будили, одевали, а бабушка прятала нас по углам подальше от печки и от приемника. Антенну детекторного приемника хотя и заземляли, но все равно боялись удара молнии.

В один из выходных дней, когда все взрослые были дома, я валялся на свежевымытом полу в старой хате. Был полдень, на улице жарко. Соседи узнали на почте, что будет важное сообщение по радио. Дядя Володя настроил приемник, взрослые собрались слушать. В 12 часов приемник заработал и взрослые приникли к двум наушникам по несколько человек к каждому. Мне ничего не было слышно, но по выражениям лиц и репликам я понял, что началась война с Германией. Я очень обрадовался, закричал ура и продекламировал тот самый стишок про германию, за что и получил здоровенную оплеуху от матери.
Взрослые были сильно озабочены, обсуждали возможность возвращения в Ленинград.
Мама послала телеграмму отцу, а тетя Зоя дяде Васе.
Через несколько дней нам пришел ответ отца, чтобы мы оставались в дереве и ни в коем случае не возвращались в город. В июле он ушел добровольцем на фронт. Дядя Вася прислал своим вызов в Омск, куда переводилось их Военно-политическое училище, где он был преподавателем. Тетю Зою с детьми удалось устроить на почтовую эмку с кузовом и отправить в Вязьму за два дня до того, как Вяземский вокзал с эшелонами беженцев сожгла немецкая авиация.
Мама с детьми осталась без средств к существованию и в той летней одежонке, в которой приехали.
С начала июля через Волочек пошли толпы беженцев с детьми, мешками и узлами. Гнали стада коров, которых просили доить всех желающих. Вскоре стала слышна артиллерия. И взрослым и детям было страшно. 16 июля пал Смоленск, но немцы были уже в районе Ярцево, в 70 км по прямой от Волочка.

Нужно сделать некоторое отступление и объяснить некоторые подробности своих военных воспоминаний.
В 90 годах стали появляться издания, правдиво описывающие начальный период войны. А так как я всегда интересовался этими событиями, то удалось многое прочитать, а некоторые и приобрести. Больше всего меня интересовали военные события в районе Духовщина-Вязьма-Ржев-Белый. Именно в середине этого квадрата мы и находились в течение двух лет и именно здесь происходили самые кровопролитные бои в эти годы.
Вот некоторые издания:
Лев Лопуховский. «Вяземская катастрофа 41»
Светлана Герасимова. «Ржев 42. Позиционная бойня»
Валентин Рунов. «Московское побоище»
Александр Исаев. «Котлы 41»
Девид Гланц. «Крупнейшее поражение Жукова».
Много полезного можно узнать из книг Виктора Суворова (Резуна).
Читал я и мемуары Рокоссовского, Конева, Василевского, Баграмяна и других полководцев, изданных в советское время. Все они обтекаемо описывали страшные события первых месяцев войны.
Из пост советской литературы многие факты хорошо накладываються на мои воспоминания и уточняют их, особенно по датам.

С середины июля в селе постоянно располагались наши войска. По Днепру от Андреевского, ныне Днепрово, до Минского шоссе с севера на юг проходила линия обороны Резервного фронта. Проводились всевозможные учения и стрельбы. За домом т Фрузы, в овраге, проходили учебные стрельбы пулеметчиков. Артиллеристы учились разворачивать и заряжать орудия сорокопятки, но не стреляли.
В августе, когда шли бои под Ельней, до нас доносилась артиллерийская канонада. Над нами летали свои самолеты, а однажды за рекой на лугу, во время уборки сена, наш подбитый бомбардировщик сбросил запас бомб. Появляющиеся немецкие самолеты сбрасывали только листовки и не казались страшными.
Война подступала к нам вплотную. У кого были деньги запасались продуктами: мылом, солью, спичками. Дядю Володю тоже призвали в армию, хотя ему было уже 45 лет.
Денег ни у нас ни у бабушки не было.
У нас в доме часто бывали командиры из расположенного в селе штаба 248 дивизии Резервного фронта. Зная, что отец у нас политработник они обещали в случае наступления немцев эвакуировать нас на штабных машинах.
В начале августа пригнали сотни Москвичей и начали рыть противотанковый ров по восточному берегу реки, устанавливать противотанковые надолбы. С тех пор река сильно обмелела и сузилась. На кургане рыли окопы для пулеметов и противотанковых ружей. Мы с Володей Алексеевым тоже выкопали себе неглубокий окопчик между нашим огородом и зарослями акации. Настелили сена и часто лежали в нем , рассказывая друг другу последние новости.

2 октября утро было пасмурное. Мы с Володей сидели в своем окопчике. Постепенно небо начало прояснятся. Во дворе дома мама вывесила на просушку белье. Вдруг послышался нарастающий гул большого числа самолетов. С юга к селу подходили бомбардировщики. Сделав полукруг и зайдя с востока они начали перестраиваться. Мы со страхом следили за ними, запрокинув головы. Вот первый самолет немного снизился и от него оторвались друг за другом 8 капель. Раздался нарастающий свист, затем оглушительный треск разрывов. Первые бомбы упали в 200 м от нас в середине кирпичного конного двора и около него. Мы выскочили из окопа. Я побежал в дом, а Володя закричал:- тетя Надя!, убирайте скорее белье, самолеты не любят белое!. В доме стоял переполох, звенели выбитые стекла. Взрослые хватали какие то вещи и документы. Затем мама, подхватив младшую сестру на руки, выпихнула нас на улицу. Взрывы бомб слились в сплошной гул. Мы побежали за т. Фрузин дом, в овраг, и залегли там в неглубокую канаву, заросшую ивняком. Здесь же была и т. Фруза с детьми. Мы находились в низине и нам не было видно, что происходит в селе, кроме клубов черного дыма. Зато хорошо была видна двухэтажная деревянная школа десятилетка, находящаяся в начале оврага в 300 м от нас. Школа пылала, в нее попала одна из первых бомб.
Одна волна самолетов сменяла другую до середины дня. Затем был небольшой перерыв и бомбежка снова возобновилась. Сбрасывались бомбы и большой мощности, 500 кг и может бать и больше. При разрывах таких бомб нас подбрасывало над землей. От этих бомб образовывались воронки глубиной метра четыре и диаметром метров десять. Эти воронки превратились в пруды, которые сохранились до наших дней.
Бабушка и т.Фруза крестились и читали молитвы. Я и старшая сестра тоже молились хотя не были крещены. Мама, хотя и была крещеная, в бога не верила и за всю войну я не видел, чтобы она перекрестилась.
Так было часов до 5 вечера. Самолеты ушли. Стало смеркаться. Мы перебрались в нашу баню, расположенную у края кургана в 50 метрах от реки. Все были голодны, хотели пить. Взрослые пошли в дом приготовить что нибудь на ужин. Я незаметно выскользнул из бани и забрался на курган. В окопах никого не было. Село горело. Кирпичные каменные дома Нахимовской усадьбы были разрушены, а большой дом еще и горел. Догорали Выселки за почтой. В куполе церкви сияла большая пробоина. В двух километрах южнее пылало село Каменец.
Причиной такой сильной бомбежки мог быть штаб 248 дивизии Резервного фронта, полоса обороны которой проходила через Волочек.
Наступила ночь, стало подмораживать. Взрослые посовещались и решили уходить из села на Вязьму. Нас одели, по возможности, в теплые старые вещи, так как своих теплых вещей у нас не было. Мне достался старый д. Володин полушубок и зимняя шапка. Полушубок был почти до пяток, но другой теплой одежды для меня не нашлось.
Взрослые закопали в зарослях акации некоторые вещи, которые с собой было не забрать. У всех за плечами были мешки, а мама еще несла на руках младшую сестру, которой весной исполнилось 3 года. Пошли мимо почты, через Выселки на восток, к деревне Шмарово. С нами была и т. Фруза с детьми. От догорающих домов было светло, как днем. Центральная улица села была опутана порванными телеграфными проводами. Валялись белые туши убитых свиней. Здание почты сохранилось, а вся улица Выселок за ней выгорела.
Наших войск в селе не было!
До Шмарово было километра 4, но мы добирались туда несколько часов. Там мы сделали остановку на отдых. Тетя Фруза и мама возвратились назад, чтобы покормить оставшихся поросят, а дети заснули. Во второй половине ночи тронулись дальше. Выпал сильный иней и стало совсем холодно. Когда мы были среди поля за деревней стал нарастать гул самолета. Над головами повисла ослепительная люстра, раздались пулеметные очереди. Все бросились врассыпную и залегли. Вскоре люстра погасла, гул самолета отдалился. В кромешной темноте, после яркого света, стали собираться вместе. Не было только нас с бабушкой. Стали нас звать. Оказалось, что мы с бабушкой отбежали дальше всех и залегли в кустах. Когда я стал подниматься в своем полушубке и шапке, бабушка приняла меня за зверя и закричала. Очень я ее напугал.
Мы пошли дальше, но вскоре, пройдя два километра, решили остановиться в деревне Петрово, состоящей из нескольких дворов и расположенной невдалеке от дороги. После страшного дня и перехода все были усталые до предела. Нас пустили в один из домов и мы уснули прямо на полу, не раздеваясь.
На следующее утро проснулись от отдаленного гула бомбежки. Бомбили опять Волочек. От Петрово было хорошо видны самолеты, черные султаны разрывов и новые пожары.
Мы спрятались в окопах на краю деревни и просидели там весь день. Во второй половине дня стали бомбить дорогу, ведущую от Волочка через Шмарово, Петрово, Белоусово, Пантюшино. Загорелась деревня Белоусово в двух километрах от Петрово. Так продолжалось до вечера. После совещания взрослые решили идти дальше.
С темнотой покинули Петрово и пошли через пылающее Белоусово. Дорога проходила между пылающих и догорающих домов, жар обжигал лица, задыхались от дыма.

Из книги «Вяземская катастрофа 41» Льва Лопуховского, основанной на фактических документах и схемах, в том числе и немецких, все происходящее на фронте объясняется так.
Западнее Вязьмы между линиями обороны Западного и Резервного фронта было менее 50 км. Командующий Западным фронтом Конев и командующий Резервным фронтом Буденный получали приказы Ставки и указания о которых соседний фронт не информировался. Наступление немцев на Москву началось на Брянском фронте, южнее Вязьмы, 30 сентября. К вечеру 30 го Брянский фронт был прорван. Ставка решила снять несколько дивизий с линии обороны Резервного фронта для переброски на юг. 1 октября 248 дивизия 49 армии, занимающая оборону в районе Волочка, получила приказ срочно выдвинуться к станции погрузки Ново-Дугино.
2 октября немцы начали наступление из района Духовщины, севернее Минского шоссе. (Минское шоссе было сильно укреплено дотами и дзотами. Были даже установлены морские орудия на бетонных основаниях). Уже 3 октября, прорвав Западный фронт на стыке 30 и 19 армий немцы вышли к районному центру Холм-Жирковский, в 18 км юго-восточнее Волочка. Ставка решила вернуть 248 дивизию на прежнюю линию обороны.
Поэтому с 3 октября немцы бомбили все дороги, ведущие от Ново-Дугино к Волочку.
Уже к вечеру 3 октября 6 и 7 танковые дивизии немцев, сведенные в одну бригаду, захватили мост на Днепре у деревни Глушково, в 5 км севернее Холм- Жирковского, в полосе обороны снятой с позиций 248 дивизии. Мост не был взорван. Дивизия возвращалась по частям, серьезного сопротивления оказать не могла, и 4 октября немцы заняли Каменец, а затем Волочек. Через Каменец, Горбыли, Настасино и Пигулино немцы вышли на дорогу Холм-Жирковский-Вязьма, минуя переправу южнее Холм-Жирковского, которую продолжала оборонять 303 дивизия. Через Волочек-Андреевское (Днепрово) механизированные войска пошли на Ново-Дугино и Сычевку.

Миновав горящее Белоусово и отдохнув, мы пошли дальше в сторону Пантюшино. (На современных картах этой деревни, как и Настасино, Горбыли, Булгаков, Головино нет, как нет десятков других деревень Смоленской области, распаханных во времена укрупнения колхозов в 70 гг).
Шли всю ночь с остановками. Справа и впереди от нас, километрах в 15, шел бой. Огненные вспышки взрывов, разноцветные трассы пулеметов и снарядов смотрелись празднично, если бы это была не война. Во второй половине ночи нас нагнал командир, в фуражке и плащ-палатке. Разговорились. Узнав что мы идем к Вязьме он объяснил, что немцы уже подходят к ней с юга и по дороге Пигулино-Вязьма. И что бой, который мы видим, идет на этой дороге. Рекомендовал нам остановиться в какой нибудь глухой деревне, переждать бои и вернуться назад. Дойдя до Пантюшино мы дальше не пошли. Дня два отсиживались в избе. Погода испортилась, пошли дожди. Вдалеке шли бои, летали самолеты, но нас не бомбили.
Числа 7 или 8 решили возвращаться. Вышли рано утром, спустились с пригорка, где стояла деревня, подошли к лесу, куда уходила дорога. Подходя к опушке увидели выдвигающуюся из леса колонну автомашин. Это был, видимо, немецкий штаб, так как кроме одного бронетранспортера остальными были легковые разнокалиберные машины.
Взрослые стали объяснятся с подошедшим офицером. Вряд ли он что ни будь понял, но красноречивое указывание на запад и слово Волочек наверняка понял. ( на немецких картах и схемах населенный пункт Wolotschek находился в точке разделения танковых дивизий на два направления). Нас пропустили. По топким обочинам пошли дальше. К вечеру вернулись в Волочек. В этот день выпал первый снег.

Наш дом и дом т. Фрузы остались целы. От бомбежки были выбиты некоторые окна, но внутри помещений было все разгромлено. Здесь, видимо, останавливались передовые подразделения немцев, а может быть и наши обороняющиеся войска. На топливо были поломаны стулья и шкафы. Одежду разрывали для чистки оружия. Полы были вскрыты, картошку и овощи выгребли из подполья.
На огороде я нашел красное полотнище с белым кругом и свастикой посередине. Повесил его на ограду. Совсем недавно узнал, что такими полотнищами немцы отмечали положение войск для своей авиации.
Мы остались без продуктов и одежды. Ходили к разграбленному до нас магазину и подбирали там все, что могло пригодиться. На почте взяли два стула, табуретку и столик.
На безхозных огородах накопали подмерзшей картошки. Одежду и обувь добывали на нашем чердаке, куда подержанные вещи забрасывали много лет. После починки очистки и подгонки ее можно было носить.
Не успели обустроиться как в село вошли новые войска. У самого дома и на огороде под яблонями замаскировали несколько небольших танков с маленькими пушечками, (видимо Т-II с 37 мм орудиями). В старой избе с русской печью разместились танкисты в черных мундирах и черных пилотках на которых была эмблема-череп с перекрещивающимися костями. По немецким схемам это была резервная 14 танковая дивизия. Женщин заставили готовить, стирать и убирать помещения. Нас переселили в холодную новую избу, где была только печка-лежанка.
С детства я был черноволосым и смуглым и это сыграло со мной злую шутку. Немцы приняли меня за еврея и требовали от матери отправить меня на какой то сборный пункт. Пришлось прятать меня и за печкой, заваливая тряпьем, и под кроватями.
В день выхода немецких войск к Волге, в районе Ржева, танкисты устроили грандиозную попойку, на свои слова пели хором о Волге и Стеньке Разине, стреляли в избе из карабинов. Через день танкисты со своими танками ушли. Но появились летчики, которые заполонили все село. Эти оказались большими любителями свинины, но были покладистыми. Откуда-то привезли несколько туш больших свиней и разделывали их у нашей избы. Детей угощали свиными ушами и хвостами.
Через несколько дней летчики передислоцировались на аэродром в районе Ново-Дугино.
Мне трудно указывать числа событий в период двух лет оккупации, так как читать я еще не умел, да и календарей в ту пору не было. Даже месяц какого-либо события я различаю как время года.
Около недели мы жили спокойно. У нас на постое никого не было, хотя в селе немцы были. В это время мы часто встречались с Володей Алексеевым у него дома. Затем к нам примкнул Витя Дорогомиров. Его мать освободили из тюрьмы наступающие немцы. Сам он до этого жил у дальних родственников или бродяжил. Научился воровать, но при нас этого себе не позволял. На улице мы гуляли мало, так как наступили холода и выпало много снега.
У нас стала жить Маруся, женщина лет 30 освобожденная из тюрьмы тоже немцами. По ее словам ей дали 2 года за то, что на сыроварне, где она работала бригадиром, скислили чан сметаны. Эта женщина жила с нами до августа 43, когда освободили Смоленскую область, где у нее была семья. Она взяла на себя всю тяжелую работу по дому.
Вскоре в селе разместились тыловые войска. Весь транспорт у них был гужевой. Могучие лошади-тяжеловозы и отличные крепкие фуры с тормозами были необычны для местных жителей. Но вскоре им пришлось пересесть на русские сани. У нас в новой избе остановился офицер этой команды. При нем был адъютантом финн по имени Юпп. Этот люто ненавидел русских . Детям доставались от него затрещины и подзатыльники. В нашем большом сарае разместили 8 лошадей, из них две разъездные, легкие. Лошадей кормили овсом и кукурузой, поэтому стало легче с питанием. За уборку помещений и стирку офицер распорядился расплачиваться овсом или кукурузой. Иногда доставались другие продукты. Так мы узнали, что такое «рацион». Это был дневной набор продуктов для солдата. В картонной коробке были: - буханка серого хлеба грамм 700 в промасленной бумаге с клеймом года изготовления (начиная с 1936), банка мясных и банка рыбных консервов, плитка шоколада, небольшой пакетик сладкого масла, пачка сигарет, тюбик с конфетами-леденцами, раскладная жестянка печка и сухой спирт для разогревания консервов. За точность не ручаюсь, так как при мне открывали рацион только один раз.
Офицер получал газеты и журналы. Так как в команде служили двое русских военнопленных, немного знающих немецкий язык, мы узнали, что Ленинград блокирован и вымирает от голода, что немцы стоят у самой Москвы.
Зима 41-42 гг была многоснежной. Все население поселка по приказу коменданта Волочка должно было выходить на расчистку дорог. Нас пришел предупредить об этом староста, но наш офицер сказал ему, что в отношение наших женщин он этот приказ отменяет и показал себе на погон, что он старше коменданта по званию.
В конце ноября вся тыловая команда в один день погрузилась на сани и убыла по дороге Волочек - Андреевское, откуда можно попасть как на Ново-Дугино так и на Сычевку.
Скоро исчез из села и комендант. Остались две грузовые машины без горючего, да в это время и по расчищенным дорогам на них проехать было невозможно. В округе образовалась свободная от войск зона. Появились «партизаны» - местная молодежь и окруженцы. После октябрьских боев на полях осталось много оружия, которое партизаны и использовали. Хуже было с питанием. Но наши партизаны из местных хорошо знали где население прячет оставшихся овец, коров и лошадей. Начались принудительные реквизиции скота на прокорм.
Наступили сильные холода. Хотя и установили дополнительно печку-буржуйку, но дров было мало и ее топили только на ночь. Жители стали вырубать старинный Нахимовский парк, так как до леса по глубокому снегу было не добраться, да и вывозить дрова было не на чем. Мы стали вырубать заросли акации вокруг дома. Но сырая акация горела плохо и не давала достаточно тепла. Спать ложились рано, так как керосина достать было негде. Освещались коптилками - так назывался небольшой пузырек с крышечкой и короткой трубочкой, куда вставляся самодельный фитилек. Ночью закрывались всяким тряпьем. Заснуть на холоде было трудно.
Лежу на холодном матрасе набитом сеном, закрыт сверх тонкого одеяла старой, изъеденой молью овчиной. Ночь лунная, морозная, тихая. Передо мной окно, выходящее на запад. В лунном свете четко видны две старых сосны с шапками грачиных гнезд. За соснами темнеют две тридцатиметровые ели. Это отличное топливо, но повалить дерево при глубоком снеге могут только опытные мужики. Который час неизвестно, да и часов у нас нет. Издалека возникает неясный звук. Звук усиливается, становится прерывистым, превращается в гул сотен самолетных моторов. Начинают позванивать стекла, затем подрагивать весь дом. Бабушка на печи шопотом молится, никто уже не спит. Наконец звук достигает своего апогея - над нами проплывает армада бомбардировщиков, идущих на Москву со Смоленских аэродромов. Затем к ним присоединятся сопровождающие истребители, взлетающие с Ново-Дугинских аэродромов. Как уже отмечалось, село находится на характерном изгибе Днепра, который является отличным ориентиром для авиации и хорошо виден в ясную погоду даже безлунной ночью. Постепенно все успокаиваются и засыпают. А вот возвращающихся самолетов я никогда не слышал. То ли они меняли маршрут, то ли я крепко засыпал, то ли возвращались по одному или малыми группами.
В ясные ночи налеты на Москву продолжались до декабря.
Все больше дает знать о себе голод. Появляются вши головные и платяные. Всех детей обстригают наголо. Мыло давно кончилось. Моемся со щелоком - разводим золу. Баню топить нечем да ее и не нагреть при таком морозе. Кончилась соль. С осени дети не видели сахара. Нас спасает жиличка Маруся, которая хорошо гадает на картах и пользуется авторитетом в округе. Постоянно приходят бабы из окрестных деревень, гадают на своих мужей и детей, находящихся в армии. Платят кто несколько картошек, кто краюху хлеба. Хлеб с отрубями и картофельными очистками, сырой. Но все же это еда, которой так не хватает. Кончились спички. Теперь по утрам хозяйки выходят на улицу и смотрят над какой избой поднимается дымок. Бегут туда за угольком. Мальчишки постарше обзавелись кремнем, куском напильника и трутом из льяных веревок. Высекают искры из кремня так, чтобы попали на трут. От тлеющего трута можно прикурить или поджечь солому или сухие щепочки.
В сенях поставили ручную мельницу. На пол установлен толстый чурбан на который набиты осколки от старых чугунков. Снаружи вокруг чурбана прибита полоса жести. В середине высокий штырь на который одевается второй чурбан на котором набиты такие же осколки. Вращая верхний чурбан и засыпая зерно через отверстие в нем получают крупную муку, которую нужно пропустить через мельницу еще раз или два. Теперь можно перемолоть овес, который остался после немцев, и варить из него кисель.
Холода тянутся бесконечно, так наступает новый 1942 год.
Где то в начале января в середине ночи я просыпаюсь от мужских голосов. Выглядываю на кухню. Около печки и буржуйки, которая топится в неурочное время, расположились красноармейцы, человек двадцать. Все в снегу, оружие покрыто густым инеем. Отогреваются, разговаривают, начинают шутить с женщинами. Это передовые части 39 армии прорвавшиеся к нам с запада, от г.Белый. Нашей радости нет предела, тут не до сна. Позже в селе появляются кавалеристы 11 кав. корпуса.
Начинают работать карательные органы. В небольшом домишке жил дед с двумя внучками лет по двадцать. К ним часто наведовались немцы для развлечений. На деда донесли. Явилась команда НКВД и прямо в доме без следствия и суда застрелили и деда и внучек. Их вывезли и сбросили в противотанковый ров у реки метрах в ста от нашего дома. Весной их откопали и где то похоронили.

В феврале в село привезли кинопередвижку и показали киножурнал о разгроме немцев под Москвой. Мальчишки по несколько раз смотрели его и долго обсуждали увиденное.

У нас, в новой половине дома, сняли все перегородки, настелили двух ярусные нары и разместили человек в 40 бойцов. В нашей половине избы, в большой комнате, разместились командир артиллерийской батареи и комисар. Из разговоров командиров ясно, что наступление наших войск остановлено у той самой деревни Пантюшино, до которой мы отступали в октябре. Теперь мы находимся в зоне боевых действий, начинаются минометные обстрелы села. С продовольствием попрежднему плохо, так как наши войска снабжаются через узкий коридор у г. Белый, который простреливаеся немцами. К тому же зимнее бездорожье не способствует подвозу и продовольствия и боеприпасов.
Во второй половине февраля немцы активизируются. Начинаются сильные обстрелы. Командиры предлагают нам на время боев уехать в тихое место. Ночью на санях нас перевозят в деревню Симоново, что километрах в 12 к югу между Настасино и Пигулино. Приютили нас в деревенской избе с большой русской печкой. В избе холодно, детей разместили на печи. Деревня действительно тихая. Вокруг лес, подступающий к самым домам. На улице метет. Снова без продуктов, перебиваемся подачками. На печи хранятся большие круги льяного жмыха. Нам разрешают его использовать. Отбиваем от кругов небольшие кусочки, долго держим во рту и сосем пока не размокнут. Пробыли мы в Симоново около недели. Наступление немцев отбили и за нами прислали двое саней. После метелей наступила ясная погода, сильно приморозило. Нас везут по занесенной снегом дороге. Лошади с трудом тянут сани. Едем долго, дети начинают замерзать. У меня онемели ноги в примитивной обувке, я плачу, но ничего поделать нельзя. Наконец добираемся до своего дома. Идти сам не могу. Меня заносят в дом на руках. Наш постоялец комисар раздевает меня и растирает ноги снегом. Ноги начинают отходить, я реву от страшной боли. С тех пор ноги у меня не переносят холода.
К концу марта потеплело. Начался ледоход на Днепре. Когда река весной разливается то затопляет правый берег до самого Герасимово - метров на 800. В это время через реку не перебраться, а высоководных мостов поблизости нет. Армия осталась без боеприпасов и продовольствия. Солдаты голодали. Выкапывали оставшуюся с осени картошку, которая превратилась в дряблые мешочки с крахмалом, и пекли ее на кострах. Глушили рыбу в реке, но большинство оглушеной рыбы не удавалось достать из за отсутствия лодок.
Мальчишки начали вылезать из хат, собираться вместе, обсуждать происходящие события. Парни постарше шарили по местам боев в поисках оружия и находили его.
В селе появилось много кавалеристов. У нашего крыльца теперь всегда были привязаны несколько верховых лошадей.
Весной командование организовало в селе пекарню и небольшую сыроварню. Размещались они на первом этаже сгоревшего Нахимовского дома. Мама начала работать в пекарне, а Маруся, как специалист, стала заведовать сыроварней. Молоко должны были сдавать те, у кого сохранились коровы. Теперь стало лучше с продуктами, появился настоящий хлеб и сыворотка, остающаяся после изготовления творога.
Провели мобилизацию годных к службе парней и окруженцев. Обмундировывать их было нечем и они ходили в чем попало. Оружия тоже не хватало. Объявили плату хлебом за найденное оружие и боеприпасы. Мальчишки тоже подключились к поискам патронов. Находили даже целые пулеметные ленты с патронами. Наши готовились наступать на восток через Пантюшино. Эта деревня находилась на возвышенности с отметкой 262 и была за зиму сильно укреплена немцами. Наши позиции были за деревней Белоусово в районе высоты тоже с отметкой 262. Между деревнями было километров 8 заболоченного леса.
В нашей новой избе теперь размещались новобранцы, человек 30, а квартировавшие ранее бойцы были выведены на передовую. В начале мая вечером новобранцев построили перед домом. Политрук долго с ними разговаривал и что то объяснял. В стоявшей шеренге винтовки были не у всех. У тех кто с винтовками было по одному подсумку с патронами. Сразу же после построения их отправили на передовую. Следующим утром стала слышна сильная стрельба с востока. Особенно выделялись характерные звуки немецких крупнокалиберных пулеметов. Через день вернулись новобранцы, их осталось человек 15, но все уже были с винтовками. Многие были перевязаны. Политрук отсутствовал. Он появился на следующий день раненый в ногу, сильно хромал. Еще через день остатки новобранцев снова построили и хромой политрук увел их снова на передовую. Больше мы их не видели. Наше наступление провалилось с большими потерями, а немцы заняли Белоусово. Теперь с высоты 262 у Белоусова им был виден Волочек. Начались прицельные артиллерийские и минометные обстрелы. В селе начали готовится к обороне, строили ДЗОТы и копали траншеи фронтом на восток. Однажды днем появился легкий самолет разведчик. Он облетел вокруг села и пролетел у нашего дома на высоте метров 50. Были отлично видны лица пилотов в шлемах. И конечно они засекли лошадей у нашего дома. А где оседланные лошади там и штаб. Действительно, теперь у нас находился штаб кавалерийской части. Вечером начался минометный обстрел села и нашего дома. Взрослые и дети быстро собрались и укрылись за курганом у реки, где и простояли несколько часов. С этого дня все население села перебирается в подвал Нахимовского дома. В этом подвале мы находились с неделю. Однажды меня и младшую сестру Светлану днем послали за чем то в дом. Мы пошли. На углу конного двора стоял часовой, который предупредил нас, что скоро снова должен начаться обстрел. Между конным кирпичным двором и нашим домом был огород шириной метров 150. Когда мы возвращались и были посередине огорода начался обстрел. Мины рвались и на огороде и у конного двора. Мы с сестрой залегли и переждали. А когда все закончилось побежали в подвал. Часовой, который нас предупреждал, лежал убитый. Перед ним метрах в 15, на твердой дороге, виднелась мелкая воронка от разрыва мины.
Нас предупредили, что немцы готовят наступление и что населению нужно покинуть село. Была ликвидирована пекарня и сыроварня. Так как на реке уже построили паром, решено было уходить в деревню Булгаки, в 6 километрах от Волочка. Ночью собрали необходимые вещи, переправились через реку и пошли на Булгаки. Шли всю ночь, дорога еще не просохла и идти было тяжело.
В Булгаках нашу семью пустили на постой в пустую пристройку. Спали и ели на голом полу. Продукты опять кончились, купить или обменять было не на что. В деревне было почти все население Волочка. Дети быстро освоились и собирались за деревней в большом сарае, где и проводило целые дни. У деревни протекал тот же Днепр, наш берег у него были сильно заболочен, а противоположный обрывист. Сюда в октябре 41 отступила от Глушково гаубичная батарея 152 мм орудий. Переправится они не смогли и 3 орудия и 3 трактора оставили в реке. При нас их начали вытаскивать. Это было тяжело сделать и все мальчишки, естественно, при этом присутствовали. Орудия удалось вытащить все, а трактор только один. Привезли новые замки для орудий и орудия установили недалеко от деревни.
У дома, где мы остановились, был небольшой пруд, а рядом было несколько длинных корыт из которых поят скот. Мы спустили эти корыта на воду и устраивали морские бои. В 2000 г я побывал в этом месте. Булгаки исчезли и с карты и с лица земли. С трудом удалось найти тот пруд где мы воевали, пруд высох и оказался совсем маленьким.
Голод довел меня до воровства. У хозяев дома было много кур и весной они интенсивно неслись. Однажды утром я не вытерпел и в сарае взял из гнезда два яйца. Выйдя из сарая я их тут же выпил. Тут меня и застукала малолетняя дочка хозяев. Зная, что от матери мне пощады не будет, я решил податься в бега. Сначала я проводил время в нашем мальчишеском сарае за деревней. Потом понял, что тут меня быстро найдут, и решил вернуться в Волочек, где шли бои. Побежал в сторону Волочка (детьми мы шагом не ходили, а всегда бегали). Вскоре устал и перешел на шаг, сказывалось недоедание. К Герасимово я подошел к вечеру, солнце садилось, до противоположного берега Днепра было не более километра, видимость была отличная. В Волочке были немцы. Между Герасимово и Днепром виднелись наши траншеи. Справа от кургана на противоположном берегу виднелись наши ячейки, врезанные в стенку противотанкового рва, что тянулся по берегу реки. Там, на самом берегу, наши войска удерживали маленький плацдарм. Раздавались редкие выстрелы. Наш дом и дом т Фрузы были целы, а наша баня сгорела. Вскоре я сообразил, что стою на самом виду и представляю отличную мишень. Быстро присев я по высокой траве спустился в низинку.
Позже, когда мы вернулись в Волочек, я обнаружил между сгоревшей баней и курганом, на небольшом возвышении за кустами пулеметное гнездо немцев. Куча стрелянных гильз лежали кругом. Меня отлично видели пулеметчики, но стрелять в ребенка не стали. Грамотно располагали немцы огневые точки. В 41 наши расположили пулеметы и противотанковые ружья на вершине кургана, которые можно было быстро вывести из строя.
В Булгаки я вернулся в темноте и тут же нарвался на старшую сестру и двоюродную сестру Люсю. Меня повели домой. Мать не стала устраивать мне разнос, а дала поесть и уложила спать.
В конце мая стало известно, что наши части отступили в сторону г Белый. Немцы заняли Волочек, Каменец и Холм-Жирковский. Все стали возвращаться домой и мы тоже. Наш дом пострадал мало - небольшая мина попала в край крыши и не принесла больших разрушений. Зато в сарай угодил или большой снаряд или мина, соломенную крышу снесло полностью. С неделю меня не пускали далеко от дома. Занимались огородом, сажали картошку. Каждую картофелину резали на части так, чтобы был хоть один глазок. Новый комендант разместился на первом этаже двухэтажного Нахимовского флигеля, второй этаж был разрушен бомбой еще в 41. Всем разрешалось засеивать землю у своих домов. Некоторые колхозные поля были еще ранней весной засеяны рожью при наших. Картошку сажали из под лопаты, а вот чтобы посеять рож нужно было пахать. Был между нашим домом и домом т. Фрузы небольшой участок соток 10. Его и решили засеять. Договорились, что в Булгаках нам дадут на время лошадь, а упряжь у нас была старая, еще от своей лошади 30 годов. В Булгаки послали меня. До этого я на лошади сидел, но никогда не ездил. Мне привели лошадь, оставшуюся от кавалеристов еще осенью 41. Лошадь немного хромала, так как осенью была ранена в ногу. Помогли взобраться на спину. От сбруи была только уздечка, никакого седла не было. Лошадь была послушная. Я поехал сначала шагом, но вскоре захотелось быстрее. Понуканиями и голыми пятками я заставил лошадь перейти на рысь. Но скоро осознал, что без седла долго не продержусь. Меня подбрасывало и мотало из стороны в сторону, так как голыми ногами удержаться за крутые бока было невозможно, а лошадь не хотела переходить на шаг. Наконец я сполз на бок и свалился на землю. Лошадь сразу же остановилась. Чтобы снова сесть мне пришлось найти невысокое дерево с сучьями. Дальше я ехал не слезая и не погоняя лошадь. Днепр переехали вброд благополучно, хотя вода была еще высокая. Дома я еле слез на землю, мне трудно было пройти и несколько шагов. Вся задница была сбита в кровь. Бабушка наложила мне на ссадины подорожник и несколько дней я почти не ходил. После окончания посевной мне предстояло отогнать лошадь назад. Теперь я был ученый, мне соорудили из мешка с сеном импровизированное седло, накрыли его овчиной и приделали веревочные стремена. В таком виде я без всяких приключений проделал обратный путь и вернул лошадь хозяевам.
В середине июня в селе расположились армейские части немцев. Готовились окончательно очистить тылы от наших войск. В сторону Холм-Жирковского прошла колонна танков. Мальчишки целыми днями теперь проводили на реке. Купались, ловили пескарей и раков. Как то к реке подошли немецкие солдаты, чтобы искупаться. Увидев в реке ракушки-беззубки они заставили нас набрать их целый котелок. Разведя костерок, сварили ракушки, очистили от створок и с удовольствием съели. Для нас это было шоком, даже страдая от голода никто из мальчишек не стал бы этого делать.
Стала поспевать малина. Между Волочком и Каменцем, немного к западу, там где в 40 годы проходила дорога, были большие заросли кустарника и крапивы, где и росла малина. Место это было недалеко, но чтобы попасть туда нужно было пройти по дороге вдоль поля, где после весенних боев разлагались трупы убитых наших бойцов. Мародеры сняли с них верхнюю одежду и теперь ярко белое нижнее белье и такие же белые кости с невыносимым запахом тления пугали нас, но остановить не могли. Иногда при возвращении с ягодами нас нагоняли немецкие машины и бронетранспортеры. Почти всегда нас останавливали, подставляли каски и предлагали насыпать ягод. Мы не сопротивлялись, так как всегда солдаты расплачивались или сигаретами или пачкой конфет-леденцов. Сигареты были тогда валютой. На них можно было обменять соль, спички и мыло. А сладкого дети не видели уже год. Малинник было единственное место куда нас пускали взрослые. В лес Козловку и Косое нас не пускали. После 41 г там оставалось много боеприпасов и могли быть мины.
В июле поспели огурцы, в августе стали копать картошку. К концу августа сжали свою рож, обмолотили, получилось пуда три зерна. Теперь бабушка пекла настоящий ржаной хлеб. В это время немцы организовали уборку ржи, посеянной весной при советской власти. Условия были хорошие: каждый кто проработал день получал меру (пуд-16 кг) зерна. У нас мама и Маруся работали дней семь и заработали 14 пудов. Кроме ржи на прошлогодних полях вырос и созрел самосевный овес, не убранный в 41. Детей посылали на такие поля с мешочками и корзинами. Мы брали кисти овса между средним и указательным пальцами и движениями вверх обрывали зерна. За день каждый мог набрать килограмм 5. Но после дня такой работы стиралась кожа между пальцами и приходилось работать левой рукой. К осени накопилось достаточно зерна, чтобы обеспечить нас на всю зиму.
В это лето мне пришлось много работать по дому. За мной была заготовка дров на каждый день, доставка питьевой воды от колодца, который находился за домом т Фрузы, метрах в 300 от нас. С реки воду для поливки огорода носили все.
В июле и августе стала слышна сильная канонада в стороне Сычевки. В ту сторону стали летать немецкие бомбардировщики. Возвращались обратно на бреющем, чуть ли не задевая верхушки деревьев. Чувствовался даже запах перегретого масла. Постепенно бои стихли и мы успокоились.
В конце октября замерзла река. Катаемся по льду на ногах, коньков не у кого нет. Через свежий лед интересно рассматривать дно. Хорошо видны стоящие рыбы, водоросли, каски, противогазы и другой военный мусор. Снег выпал в начале ноября хорошим слоем. Стали кататься на санках с крутых склонов оврагов. Лыж нормальных у ребят нет. Находили большие старые бочки, разбивали их и из клепки делали короткие лыжи, закруглив носок.
С конца ноября бои в районе Сычевки и Белого возобновились. Отлично была слышна канонада и необычные звуки, как будто огромного крупнокалиберного пулемета. Это были звуки «Катюши», которых мы раньше не слышали. С крыльца нашего дома по ночам можно было наблюдать всполохи взрывов и разноцветные траектории трассирующих снарядов в стороне Сычевки. Продолжалось это недели три, а затем все опять прекратилось.
На новый 1943 год была наряжена елка. Украшали самодельными игрушками и склееными из полосок цветной бумаги цепочками. Повесили и самодельное овсяное печенье. Наш дом на краю села у самой реки. Однажды ночью появились военные в советской форме. Разпрашивали, в каком доме расположена немецкая комендатура и где живет староста. На следующий день, тоже ночью, пришли немцы. Обыскали дом, заглянули в подполье и ушли. Староста пояснил, что искали партизан. Вскоре комендатура из села исчезла. Появились слухи, что под Сталинградом немцев разбили.
В середине февраля стали угонять трудоспособное население в Германию. Вначале из мест, расположенных севернее нас. Взрослые и старшая сестра стали спать одетыми. Были подготовлены котомки с пожитками и продуктами. Опять стали прятать в снег вещи и зерно. Днем посматривали в сторону дороги, ведущей из Андреевского.
Однажды нам сообщили соседи, что в другую половину уже вошли каратели. Наши похватали свои вещички и ушли за реку в Герасимово. Остались бабушка, я и младшая сестра. Вскоре каратели добрались и до нас. По разговору это были украинцы, а командовал ими немецкий офицер. Не найдя взрослых они устроили настоящий погром, оброкидовали мебель, разбрасывали посуду, стреляли кур, которых мы выращивали с весны. Были пьяны и требовали еще самогона. Старую бабушку заставляли плясать. Мне очень не понравилась сложившаяся обстановка. А так как мы были одеты в верхнюю одежду, я тихонько, чтобы никто не видел, спустился с крыльца, забежал за угол дома и спустился к реке. По льду реки в глубоком снегу была проложена узкая, извилистая тропа. Я побежал по ней на север, к дальнему краю Герасимово. Река у нашего дома делает небольшой изгиб на запад. Когда я выбежал из под берега на этот участок то стал виден с нашего крыльца. Меня увидели и стали стрелять из винтовок. До меня от дома было уже метров 400. Извилистая тропа, видимо, сбивала прицел. Вначале я не придал значение стрельбе -стреляли в селе и в других местах, и не думал, что стреляют в меня. Справа и слева у берега росли камыши. И когда по камышам справа ударили как будто плетью, я понял, что стреляют и в меня. Слева ударило в лед и пуля рикошетом, с визгом ушла в небо. Я сознавал, что нахожусь на открытом месте и нужно где то укрыться. Справа на берегу рос кустарник, но чтобы добраться до него нужно подняться по крутому берегу. А с берега свисали огромные наддувы снега по которым не взобраться. Так я по льду добежал до оврага, начинавшегося от реки с левой стороны, по которому и выбрался наверх, к крайним домам деревни. В одном из этих домов и отсиживались наши. Они видели как по реке кто то бежал и слышали выстрелы, но не думали, что это ребенок. Теперь я представляю состояние матери, которая обняв меня долго не отпускала. К вечеру каратели покинули село и мы с темнотой вернулись домой. Тетя Фруза не успела уйти из села и ее вместе с дочерью Лидой угнали на сборный пункт. Через три дня они возвратились. По какой причине их отпустили мне не запомнилось.
Из жертв карателей я помню только семью, жившую на краю села в сторону Шмарово. Это были сестра лет семнадцати и два ее брата умственно отсталые. Их всех нашли застрелеными по неизвестной причине.

В книге С. Герасимовой «Ржев 42» подробно описана обстановка на Ржевско-Вяземском выступе в начале 43 г. После поражения под Сталинградом 6 февраля было принято решение вывести немецкие войска с выступа. Но вначале планировались мероприятия по угону трудоспособного населения в Германию, вывоза продовольствия, скота, других материальных ценностей. В направлениях отхода частей создавались отсечные линии обороны. По немецкой схеме их девять, от Сычевки до Ярцево. По другим данным после Сталинграда у немцев проводилась еще и акция «Мрак и туман» по созданию за собой выжженной зоны и уничтожению населения.
К югу от Волочка за бывшем озером, образованным безымянным ручьем, находилось местечко Михайловское. Ранее это было поместье одного из Нахимовых - Михаила. Двухэтажный кирпичный помещичий дом выходил фасадом на озеро напротив Нахимовского дома в Волочке. Дом был разрушен бомбой в 41. В местечке было до войны еще десяток крестьянских домов, сожженных весной 42. Через Михайловское, Каменец, Нестеровку и Митино и проходил один из отсечных рубежей обороны немцев.
Числа 8 марта взрослые, следившие за дорогой из Андреевского, вечером заметили колонну, двигающуюся к селу. Снова быстро собрались уходить и уже вышли из дому, но были остановлены патрулем. Прибывшая колонна рассыпалась по селу. Это были Ржевские жители, согласившиеся уйти с немцами добровольно . В нашем доме разместилось человек 50. Нас всех просто выгнали на улицу. В дом т Фрузы прибывших не поселили и мы пошли к ней. На следующий день колонна ушла из села, но мы остались у т Фрузы, так казалось безопаснее. В селе были немцы, мы видели патрулей, но к нашему крайнему дому они не подходили. Взрослые решили не выходить из дому и не подходить к окнам. Вечером огня не зажигали. Было тревожно. Я стал просить маму уйти ночью через реку в Герасимово. От дома до реки было то всего метров 200. Она объяснила, что с маленькой сестрой по глубокому снегу это невозможно и что если мы пойдем все девять человек нас обязательно обнаружат. Прошли еще сутки. Ночью у т Фрузы заболел зуб и она зажгла коптилку. Раздался выстрел с улицы и пуля, пробив стену у окна, затем пробила шкаф и застряла в противоположной стене дома. Щепой от шкафа т Фрузу ранило в щеку. Но это было не самое страшное. Нас обнаружили. Утром пришел патруль. Велено было всем быстро собраться. С собой разрешили взять только ручную кладь и повели к центру села. На перекрестке дорог, около почты, находился дом, в котором до оккупации был магазин. Около этого магазина нас остановили и стали отбирать все вещи, которые мы захватили, в том числе и продукты. Я, да и наверное все, поняли что нас ждет. Этой зимой, в районах действия партизан, каратели проводили акции по сжиганию мирного населения, о чем было известно всем. Отобрав вещи нас стали заталкивать в двери магазина. Я громко кричал и отбивался. Не знаю, что подумал один из конвоиров, но он взял одну из двух ковриг хлеба, отобранных у нас, и сунул ее мне. Меня последним затолкали в двери. В помещении было темно и очень много людей. Их согнали сюда еще два дня назад. Еды у них не было. Воды не давали. В магазине было два помещения. Во второе помещение дверь была не заколочена, но туда никто не пытался зайти, так как это запретили часовые. В нашем небольшом помещении, вместе с нами, стало 110 человек. День назад их было больше. Но пришли немцы в белых маскхалатах и касках, отобрали мужчин и подростков постарше- 16 человек, и увели. А прошедшей ночью Марья, которая жила на кургане, постучала в дверь и попросила воды или снега. Она хорошо знала немецкий, ведь ее умерший муж был немцем. Часовой выстрелил через дверь, а так как Марья стояла перед дверью, то пуля попала ей в голову и убила. Поэтому весь народ был перепуган и сидел тихо. Окна помещения были снаружи забиты досками. Но через щели между досками все было видно. В полдень часового в шинели сменил здоровенный немец в маскхалате и каске. На поясе у него был тесак. На груди, на белом халате, были хорошо видны красные капли. На правом бедре был длинный мазок красного цвета какой оставляет тесак, если его обтирать о себя. Какой то подросток пытался втихаря закурить, но запах горящего трута вызвал панику и подростка чуть не убили. Свою ковригу хлеба мы разделили между детьми, а самим нам кусок в горло не лез.
Вечером началась стрельба. Загорелись дома в Герасимово, которое было видно через щели. Стало светло , как днем, запахло дымом, что усилило панику. Ночью по дороге пошли санные обозы с ранеными немцами. Крики, стоны и ругань раненых только усиливали панику. К утру увидели, что сменился часовой. Вместо здоровенного немца в маскхалате стоял щуплый и пожилой солдат в шинели и пилотке, обмотанной платком. Нашлась женщина, которая немного понимала немецкий. Она шепотом вступила с часовым в переговоры и долго о чем то просила. Все закончилось тем, что часовой открыл дверь и выпустил всех, предупредив знаками, чтобы мы соблюдали тишину и уходили не по дороге, а между строениями. Всякие были немцы.
Большая часть народа стала пробираться по снегу через скотные дворы, мимо пруда и церкви к Нахимовскому дому. Здесь было несколько подвалов. Мы спустились в самый большой, расположенный с правой стороны дома и выходящий двумя зарешетчатыми окошками в сторону Михайловского. Сюда набилось человек сорок с детьми. В подвале было страшно холодно. Сбивались кучками, грея друг друга. Потом сообразили и завесили дверь дерюгой, найденной в разбитом доме. Постепенно пригрелись, успокоились и заснули. Днем никто из подвала не выходил - по дороге двигались немцы в сторону Каменца. На следующий день движение прекратилось. Выглянуло солнце. Стали вылезать погреться. От дома, стоящего на крутом берегу, хорошо просматривался Каменец. Днем увидели странную картину. От Каменца в сторону Волочка, по обеим сторонам дороги, двигались по снегу две цепи человек по двадцать. Не стреляли. В это время из Волочка спускались на двух телегах немцы. Увидив наступающие цепи, немцы остановились, встали на телегах и стали всматриваться. Затем быстро поскакали по дороге к Настасино, минуя Каменец.
Вечером начался артиллерийский обстрел Волочка и Михайловского. Стреляли наши из тяжелых орудий. Снаряды попадали и в дом, где мы сидели, разрушая еще целые стены. В подвале стоял невообразимый грохот. Дети прижались к родителям и плакали. Вскоре привыкли, поняли что толстые стены перекрытий не разрушить артиллерией. Стали засыпать под грохот разрывов. К середине ночи обстрел прекратился. Под утро снаружи раздался шорох и скрип снега. Все притихли. Через окошки под потолком различили русскую речь. Один голос предлагал сунуть в подвал гранату и уйти. Тогда бабы подняли вой и стали просить пожалеть детей. Голоса снаружи затихли и в подвал спустились два наших бойца. Их окружили, обнимали, плакали. Это были наши разведчики. Предупредили, чтобы из подвала пока не выходили. Часа через два подойдут наши части и тогда можно будет идти по домам. Они ушли, а вскоре снаружи раздался гул машин. Стали вылезать из подвала. С противоположной стороны дома стояли высокие незнакомые машины с орудиями на прицепе. Это были американские Студебекеры.
Мы поплелись к своему дому. У конного двора, под прикрытием стен стояла крытая машина. Вокруг толпились бойцы в белых маскхалатах, выдавали продукты на завтрак. Видимо у меня был такой голодный взгляд, что один из них отломил от буханки здоровенный кусок ржаного хлеба, добавил к нему половину круга полу копченой колбасы и подал мне. Я поделился подарком с сестрами и мы тут же его и съели. Добрались до дома. С северной стороны стену дома проломил снаряд. Он попал в печку новой хаты и там разорвался. Печка бала разрушена полностью. По потолку и стенам протянулись полосы от осколков. Перегородки и мебель были разбиты. Опять нам достался пустой дом без вещей и продуктов после Ржевских отступающих, да еще полуразрушенный.
Зато закончилась оккупация. Было 12 или 14 марта 1943 г. На немецкой схеме отсечных рубежей у Каменца стоит дата 11 03. Эта дата вполне правдоподобна, так как 22 марта наши войска подошли к линии Духовщина - Дорогобуж, где занимали оборону в 41. На этом рубеже наступление прекратилось до августа.
На следующий день хоронили 16 мужчин, которых каратели увели из магазина. Их нашли в овраге Нахимовского парка. Тела носили следы зверских пыток. У некоторых были выколоты глаза, у других отрезаны уши, у глухонемого вырезан язык. Все были изрезаны тесаками и застрелены. Среди погибших был староста села. Вместе с ними хоронили и Марью с кургана, застреленую в магазине. На похороны детей не пустили и все сказанное передаю со слов взрослых.
В селе много наших войск. По улицам стоят крытые машины-бытовки в которых живут командиры. На огородах сдвоенные зенитные установки. По схеме нашего наступления, это ближние тылы 31 армии. Танков я не видел, хотя по этой же схеме чрез нас должен был пройти 39 танковый корпус.
У нас в новой избе разместился продовольственный склад. Начальник склада-майор, живет в нашей половине избы. Теперь у нас бывает и солдатский хлеб и американские консервы и яичный порошок. Плохо с одеждой. На нас все, что осталось. Остальное разграблено ржевскими отступающими, даже то, что было спрятано в снегу. Весна ранняя. Днем на улице лужи. Разыскал на чердаке старые сапоги с брезентовыми голенищами. Они велики мне, но с двумя портянками можно носить. Теперь с Володей Алексеевым проводим целые дни на улице.
Полдень. Сидим с Володей на завалинке курганского дома. Загораем на весеннем солнышке. Рядом пожилой солдат дымит самокруткой. С кургана видно далеко. С юга, со стороны Каменца, медленно наплывают несколько немецких бомбардировщиков. Из Каменца открывают огонь зенитки. Затем с наших огородов бьют зенитные автоматы. Вокруг самолетов частые облачка разрывов, но в самолеты попаданий нет. Они разворачиваются и медленно уходят в южном направлении. Мы радуемся, что теперь под надежной защитой и бомбежки нам не грозят. На реке потрескивает лед. Скоро начнется ледоход.
Днем выхожу на крыльцо. Во дворе много солдат и подвод с продовольствием. Среди них пробирается командир в новых погонах, капитан. Он в очках и я сразу же узнаю отца. Бегу в избу и зову маму. Она и сестры выскакивают на улицу встречать. Радости нет предела. Отец служит в 31 армии и ему дали три дня, чтобы узнать о семье. Начальник склада организует выпивку и угощение. Приходит т Фруза с детьми. Взрослые рассказывают о пережитом, плачут и радуются, что остались живы. Отец рассказал, что происходило в Ленинграде, который еще в блокаде. Через два дня он пешком отправляется в свою часть, оставив нам свой аттестат. Распутица в полном разгаре, машины не ходят, реки разлились.
По окончании распутицы склад передислоцировался ближе к линии фронта. В новой избе починили разрушенную печку, заделали пробоину в стене, кое-как поздравили крышу. Теперь здесь сельсовет с телефоном. Мать стала работать секретарем сельсовета, получает продовольственную карточку. Однако, после отъезда склада, опять стало голодно. Весной маме дали 25 соток земли под огород, недалеко от дома. Я вместе с Маргаритой (старшей сестрой) и мамой сажаем картошку из под лопаты.
Расчищают колхозные огороды в середине села, у кургана и конного двора, от сухих сорняков прошлого года. В прошедшее лето огороды не обрабатывались. Сорняки складывают в кучи и поджигают. Здесь же крутятся дети которые помогают взрослым. Под одним из костров раздается взрыв, не слишком сильный. Видимо взорвалась минометная мина. Я побежал на крики. На земле лежит моя младшая сестренка Светлана, ей только что исполнилось 5 лет. Икру правой ноги разрезал осколок, хлещет кровь. Хватаю ее на руки, стараясь зажать рану, и бегу домой. До дома не более 100 метров. Взрослые делают перевязку. К счастью кость не задета. Соседская девочка Зина была ранена в голову серьезнее и долго лечилась.

За мной попрежнему дрова и вода. В свободное время вместе с соседними ребятами лазаем по деревьям в парке. Снимаем грачиные яйца. Кладем их в кепку, одеваем ее на голову и так спускаемся с дерева. Затем яйца варим на костре и едим. Грачей в парке много, но гнездятся они на высоких соснах. На таких соснах сучьев снизу нет, но мы тощие и легкие, поднимаемся охватив ствол ногами и руками. Я тоже достигаю в этом ремесле большого совершенства. Позже лазаем за молодыми грачами, сбрасываем вниз, отрываем головы, варим или запекаем в углях, обмазав глиной. Летом пропадаем на реке. Плавать я пока не умею, но на мелководье ловим пескарей штанами, из нор вытаскиваем раков.
К сентябрю сельсовет переселяется к т Фрузе, а на его месте открывают первый класс школы. Много переростков, вроде меня. Летом мне исполнилось девять лет, но читаю с трудом. Писать совсем не умею. Занятия у нас в доме продолжаются около месяца. К этому времени рядом со сгоревшей школой отремонтировали под школу большой сарай. В нем две комнаты, плоские столы из досок и такие же скамейки. Но есть одна настоящая парта на четыре человека черного цвета. В первый же день я со своими лучшими друзьями занимаю эту парту. Приходят третъекласники и пытаются забрать нашу парту. Мы стоим насмерть. Я схватываюсь с предводителем противника, мы боремся и мне удается его повалить. По нашему кодексу считается, что мы победили. Парта остается за нами. Оказывается, что моим соперником был мой родственник по бабушке - Витя из деревни Селиваново, что в трех километрах от Волочка.
Наш первый класс занимает одну комнату с третьим. Учитель в каждой комнате один на два класса. С Витей мы вскоре подружились. И спелись. На уроках пения мы орем громче всех, поглядывая друг на друга. Следующей весной его не стало. Он подорвался разряжая снаряд и от него почти ничего не осталось.
На нашей парте еще два Шуры: Охотников и Иванов, а так же Толик Смирнов. У меня, естественно, прозвище Кот, у Охотникова тоже прозвище понятное, а Иванова прозвали в деревне «Танькин», по имени его матери. В деревнях часто кличут детей по имени матери. Мы называем его проще- «Танка». Толик прозвища не имеет, он тихий и послабее нас троих. Все мы из Волочка и дружим не первый год. Народу в первом классе набралось около 40 человек. Большинство переростки вроде меня. Я городской и более развит, много знаю и видел то, чего не видели дети из дальних деревень. В школу ходят за 5 километров из Белоусова. Остальные деревни поближе. Наша учительница Полина Осиповна из Волочка. Преподавала до войны в сгоревшей школе. Хорошо знает мою маму и нашу семью. Иногда просит рассказать классу о большом городе, о железной дороге, о трамваях так как большинство детей никогда не было дальше своей деревни. Поэтому учится мне легко. Вскоре я бегло читаю и быстро научился писать, что для многих является проблемой. Друзья по парте тоже достаточно развиты и вскоре мы становимся примером для других по успеваемости, но не по дисциплине. Наша четверка не уступает ни в чем старшеклассникам, что приводит к частым дракам и, естественно, к наказаниям. В нашем классе учится и Шурка Козырев из Волочка по прозвищу Сухорукий. Он старше нас на два года, высокого роста, но у него плохо с развитием и его взяли только в первый класс. С рукой у него все в порядке. Прозвище перешло ему от отца, который потерял руку в молотилке. Перед войной его отец работал в селе почтальоном. В марте этого года он оказался в числе тех 16 мужиков, которых каратели увели из магазина и замучили.

Летом 1999, после большого перерыва, я побывал в Волочке у своей двоюродной сестры Вали, дочери д.Феди. Фотографируя с кургана окрестности, я увидел внизу высокого мужика знакомой наружности. Это был Шурка Козырев. Я его узнал сразу, а он меня не помнил. Но когда я напомнил события 43 он вспомнил и мое имя и фамилию. Долго разговаривали, вспоминали друзей и знакомых. Он всю жизнь прожил в Волочке, работал трактористом в совхозе, сейчас на пенсии, работы нет. Хорошо разбирается в технике, собрал из старья запорожец. Я его сфотографировал, обещал прислать отпечатки. Я еще бывал в Волочке 4 раза и каждый приезд встречался с ним, фотографировал, снимал на видео. Шурка остался последним свидетелем моего трудного мальчишеского детства.

Новый 1944 год встречали весело. Елку украшали теперь и конфетами и настоящим печеньем. Фронт отодвинулся далеко от нас, в Белоруссию. Стало спокойнее жить. Отец иногда присылал продуктовые посылки. Было вдоволь своей картошки. Осенью зарезали кабанчика и мяса должно было хватить до весны. Не хватало хлеба. Иногда выдавали муку, но нерегулярно и мало. Наша жиличка Маруся летом, после освобождения Смоленской области, уехала к себе на родину.
Катастрофически не хватало одежды и обуви. Дети росли, а купить или обменять было не на что. С большим трудом наскребли денег на валенки, которые стали валять местные умельцы. А к валенкам нужны были еще и галоши. Без них валенок хватало на неделю. Галоши клеили из старых камер местные парни. Платили им картошкой.
Сельсовет снова у нас в доме. Часто приезжали разные уполномоченные из района, ночевали у нас, чем нибудь угощали детей. В сельсовет приходят газеты -центральные, областные и районные. Книг у нас нет никаких и я читаю газеты. По экземпляру прочитанных газет по выходным ношу в деревню Кучино, что между Герасимово и Каменцем. Там живет мамина двоюродная сестра т Фрося. Ее муж Гриша весной глушил неудачно рыбу. Ему обожгло лицо и порвало барабанные перепонки. Глаза уцелели, но он ничего не слышит. Единственная связь с внешним миром -газеты. Тетя Фрося уберегла в оккупации корову. Меня подкармливают молоком, творогом, сметаной. Зимой Гриша сделал мне настоящие лыжи из осины. Теперь я с ними не расстаюсь всю зиму и в Кучино бегаю на них.
Весной 44 к нам приезжает т Оля. В 42 она эвакуировалась из блокадного Ленинграда в Омск к своему брату д. Васе. Теперь она будет жить в Волочке до конца жизни. Вскоре к т Фрузе приезжает из Сибири дочь Тася Заиканова с тремя детьми. Старший сын Витя младше меня на год и приходится мне племянником. Мы с ним подружились и теперь он входит в нашу школьную компанию. Опять лазаем по деревьям за грачиными яйцами и молодыми грачами. Рыскаем по окрестностям, ищем оружие, боеприпасы и находим их на свою голову. В Михайловском на поляне, перед помещичем домом, играем в лапту. В прошлогодней траве натыкаемся на немецкие гранаты с длинными деревянными ручками, две штуки. Пошли глушить рыбу. Знаем, что у немецких гранат запал горит около 7 секунд. Благополучно бросаем одну гранату в Днепр. Вода еще высокая и взрыв не производит впечатления. Рыба всплывает, но достать ее без лодки невозможно. Вторую гранату оставляем про запас.
Витька Заиканов вывернул где то взрыватель у 152 мм снаряда и подарил мне. Я его припрятал на всякий случай, но было любопытно узнать как он устроен. Взял шило, зашел за угол сарая и стал примериваться, с чего начать. Конечно я понимал, что это не игрушка, но любопытство пересиливало. Подцепив шилом фольгу на конце взрывателя я стал ее понемногу отгибать. И в щель увидел, что фольга держит пружину с бойком, и что пружина вот- вот оторвется от фольги. Мгновенно отбросил от себя взрыватель с поворотом голова в сторону. Но все же ярчайшая зелено-малиновая вспышка меня ослепила. Взрыва я не воспринял, просто перестал слышать. Взрыватель попал в выемку между камней на которые опирался угол сарая. Это меня и спасло. Большинство осколков, видимо, были заблокированы камнями. Мне достался маленький осколочек фольги в верхнюю губу. Другим осколком резануло по подъему левой ступни, третий попал почему то в пятку правой ноги. В живот повыше пупка попал осколочек камня. Сознание я не терял и сразу же бросился бежать куда глаза глядят. Прибежал в парк и почему то полез на березу. В березе оказалось дупло с гнездом скворцов и яйцами. Яйца я брать не стал, слез с березы и тут уже отключился. Когда очухался сразу не понял почему нахожусь в парке. Потом все вспомнил и поплелся домой, зная что будет грандиозная выволочка. Дома, услышав взрыв, мама выскочила на улицу и увидела как я улепетываю через огороды. Это ее немного успокоило. Дома я отделался выговором и обещанием, что подобное никогда не повториться. Слово свое я сдержал. Меня обмыли, перевязали и даже накормили.
Наступает жаркое грозовое лето. Все военные годы летом были сильнейшие грозы. Причем грозы начинались поздно вечером и продолжались всю ночь, сопровождались обильными ливнями. В деревнях горели дома. Приходилось сидеть одетыми всю ночь.
В сельсовете дежурили мальчишки рассыльные из разных деревень. С одним из них мы подружились. Его тоже звали Шуркой, был он старше меня года на три и жил в Белоусове. Как то он пригласил меня в гости. Деревенские жили лучьше нас в части продуктов и я сразу же согласился. В тот день было жарко и мы пошли на местный пруд. Купались, сражались в воде, держась за бревна. Вода была мутная от взбаломученной глины, но пруд был глубоким. Когда у меня вытолкнули из рук бревно я это сразу понял. Стал барахтаться и понял, что могу держаться на плаву. По собачьи доплыл до берега. С этого дня я смело входил в воду и к осени уже плавал саженками. Вечером с Шуркой и компанией других ребят пошли на местное озеро ловить карасей бреднем. Теперь я не боялся воды и на смену с другими заводил бредень поглубже. Потом всю ночь варили рыбу на костре.
Осенью наш второй класс стал учиться вместе с четвертым. Такая учеба позволяла мне кое что запомнить на будующее. Теперь я бегло читал не только учебники. В сельсовет приходили приложения к журналу «Огонек», где печатались повести и романы о войне. Мне понравилась отрывки из повести Шолохова «Они сражались за родину». Эту повесть, вместо «Родной речи», мне позволяли читать на уроках чтения. Всем было интересно, даже четвероклассникам.
Осенью демобилизовали д. Володю и дали на семью корову. Коровка была маленькая но бодучая. Прозвали ее Малышкой. Коров тогда пригоняли из освобожденных районов Польши. Они были истощены и почти не давали молока. Дядя Володя накосил на корм немного уже сухой травы, я помогал ему как мог. Осенью накопали много картошки и корову подкармливали картофельной болтушкой. Но без настоящего сена корове не прожить. На заливных лугах в Герасимово с лета стояли копны сена, которые, по мере необходимости, перевозили к коровнику. Зимой стога заносило снегом, а после перевозки под снегом оставалось еще много сена. Пришлось заняться воровством, что грозило судом. В темные метельные ночи д.Володя, мама, Маргарита и я брали мешки и по целине переходили через реку, разыскивали место увезенного стога, и из под снега руками выбирали оставшее сено. За один раз можно было обеспечить корову дней на 10-12. Таких походов было несколько. Однажды ночью столкнулись с такими же добытчиками как и мы сами, но это были наши хорошие знакомые.
С приездом д. Володи мне стало интереснее. Он учил меня столярному ремеслу, правильно держать и отбивать косу, освободил от тяжелой работы. Зимой он стал делать лодку, а я ему помогал. Зимой же начали вязать сеть и тут уже я делал большую часть работы. Дядя Володя стал работать бухгалтером в организованном демобилизованными потребительском обществе на паях. Общество приобретало товары и продукты и продавало их в своем магазине тоже пайщикам.
До самой весны 45 мы занимались лодкой и сетью и успели к разливу.