Иешуа Залман (Зиновий) Свердлов (Пешков)

Журнал «Русский мир.Ru» № 3, март 2009 Василий ЖУРАВЛЕВ

Нижегородский легионер

Безрукого генерала сегодня мало кто помнит. Россия отвернулась от него и отобрала единственную дочь, Франция отобрала руку, но наградила почетом и уважением. Теперь прожитая им жизнь – удел историков. Для советских он был отщепенцем, для истинно русских в Париже – выкрестом и выскочкой, а для французов – генералом и героем, но все же чужим. Иностранцем. Легионером.

Разобраться в хитросплетениях жизни этого человека непросто: вся его жизнь похожа на метания перепуганного зайца под ружьями охотников… но только до того момента, как он стал полноправным членом мужского братства – Французского Иностранного легиона...

…Граверных дел мастер Свердлов оторвался от инструментов, близоруко прищурился и признал в высоком господине, заглянувшем в его лавочку на Нижегородской ярмарке, ссыльного писателя Пешкова. Книг его он не читал, но слыхал от соседей, что молодой барин нажил неприятности от властей и в наказание был сослан под надзор полиции в родной Нижний, поближе к своему папаше – купцу. У нижегородского мещанства ссыльный литератор вызывал смешанные чувства: вроде как «свой» да к тому же невинно пострадавший, но держаться от него лучше подальше, иначе можно нажить неприятности.

Вдовствующему еврею Свердлову с детьми на руках терять было уже нечего: он и так сидит на трехногой табуретке на самом дне социального колодца российского общества. Без суетливого подобострастия спросил: «Что угодно-с?» Оказалось, писателю понадобились суетные бумажные свидетельства нашего пребывания на земле – визитные карточки. «Не извольте беспокоиться. Будут готовы-с через три дня. Заходите».

Спустя несколько дней Пешков заглянул к Свердловым на Большую Покровскую. Карточки были готовы. «Извольте познакомиться – дети мои, – пробормотал Михаил Израилевич. – Сиротки: дочь Софья, Вениамин, Яков – младшенький и Зиновий – старший. Моя опора, так сказать…»

По пути домой писатель вспоминал случайное знакомство: «Софья весьма недурна… Если повезет, то папаша выдаст ее за богатого еврея, и к тридцати она превратится в матрону, озабоченную только тем, чтобы дома «было что кушать». Малец букой смотрит… словно на классового врага. А вот старший занятный паренек. Открытый. Есть в нем какое-то обаяние. Уверенность в себе, что ли. И не затравленный, взгляд смелый».

Алексей Максимович стал захаживать к Свердловым «попить чайку». Вначале братья ревновали: думали, опальному «инженеру человеческих душ» приглянулась сестрица Софья, оказалось – нет.

Буревестник грядущего цунами пристроил всю еврейскую семью к «движению». Отец сирот стал безвозмездно изготовлять столь нужные подполью фальшивые печати, а юноши выполнять различные поручения нижегородских дантонов: стояли «на атасе» во время модных тогда «маевок», когда сознательные пролетарии в лучших своих картузах и смазанных сапогах и пролетарки в ситцевых платьях лузгали семечки и внимали крамольным речам чахоточных пророков.

Кончилось все достаточно быстро: в 1901 году охранка Нижнего замела всех «несогласных», не забыв и отца сирот.

Две отсидки в тюрьме. Они сблизили Алексея Максимовича и Зиновия Михайловича. Правда, в отличие от тех тюрем, в обустройстве которых примет живейшее участие младший из двух Свердловых, в царских застенках к молодым социалистам относились не как к врагам, а как к заблудшим овечкам, соотечественникам, еще не совсем потерянным для лечения и социальной адаптации.

После освобождения из нижегородского застенка Пешков одарил Зиновия своим портретом и начертал: «На добрую память о днях совместной веселой жизни!» И не без босяцкого ухарства добавил: «За каменной стеной». Яков никакого фото-поощрения не получил, зато приобрел бесценный опыт, который вскоре учтет: с врагами, как с ним, не церемонятся.

А вот Зиновий понял другое: это игра, но не его. Поразило в движении и отвратило одно: идеалистов в нем – единицы. Как юная пропагандистка Лидочка, которая снабдила Зиновия запрещенной литературой, а заодно помогла избавиться ему от отягощающей повседневность девственности. Или тот же Пешков. На одну честную и тихую Лидочку, готовую идти на каторгу ради мечты о всеобщем счастье, – десятки невостребованных истеричек. Остальные – все те же «Бесы» из Достоевского. Они готовы на самосуд и убийство. Уголовщина – вот имя «идеи», которую к тому же формулируют весьма путанно.

Писатель Пешков привязался к своему юному соратнику по борьбе и дал ему добрую кличку Зинка. Зиновий обращается к нему на «ты» и зовет «Алексеем». Но при этом боготворит.

В апреле 1902-го поднадзорного Пешкова отправляют в Арзамас. Ему нужен библиотекарь. Не раздумывая, он приглашает на эту роль Зиновия. К концу лета писатель заканчивает пьесу. Он называет ее «На дне жизни». Ни он, ни домочадцы еще не знают, что пьеса о дне жизни для автора – всплытие на ее поверхность. Успех, слава, деньги.

Немирович-Данченко в Арзамас пожаловал сам. Пьесу ставят без промедления – в квартире Пешкова. Зиновий играет роль Васьки Пепла.

Сам Мастер предлагает Зиновию отправиться в Москву и попробовать свои силы на столичных подмостках. Уже от одного этого у еврейского сироты кружится голова. Режиссер МХТ, заручившись поддержкой самого Шаляпина, начинает хлопотать о зачислении юного протеже Буревестника на драматические курсы. Но как часто бывает с нашей интеллигенцией, в этих хлопотах никто так и не поинтересовался, в какой стране живет, – доброхотам невдомек, что лицам не православного вероисповедания в обеих столицах жить воспрещается: империя Романовых неукоснительно блюла черту оседлости. Выход был только один: из еврейского юноши сделать русского. Буревестник берется устроить это чудесное превращение: он усыновляет Зиновия и дает ему свою фамилию. Но для полноты картины нужно креститься в православную веру.

Таинство вскоре свершается в арзамасской Троицкой церкви. Mетрическая книга свидетельствует: «Мещанин иудейской веры Ешуа Золомон Мовшев Свердлов принял православное крещение под именем Зиновия Пешкова».

Семейство Свердловых к вынужденному православию старшего сына отнеслось спокойно. Все, кроме Якова: для него поступок брата – предательство. В глазах Якова брат-погодок стал приспособленцем.

В октябре 1903 года власти спохватились – в Троицкую церковь пришел императорский указ об исправлении этой записи: Пешкову надлежит вернуть фамилию Свердлов. Поздно. Юноша уже затерялся в Москве.

В МХТ горьковский приемыш стал своим, его полюбили взрослые. Через Зиновия Федор Шаляпин передавал студентам билеты на свои концерты в ложу 4-го яруса Большого театра.

Памятуя об успехе на прогоне горьковской пьесы в арзамасской квартире ссыльного, в спектакле «На дне» Станиславский доверяет Зинке роль Меланхолика: юноша в мизансцене поддерживал гневную Василису, готовую эффектно упасть.

Овации сотрясают зал каждый вечер, а после театрального разъезда Зиновий уже не сдерживает театральных барышень, готовых упасть в его объятия. Чего большего желать вчерашнему провинциалу? Но Зиновия Москва тяготит: все эти видимые успехи – не его заслуга. Все – по протекции.

Заграничный вояж

Конец душевным терзаниям положили обстоятельства: Россия схлестнулась с Японией за Дальний Восток. Пусть и выкрест, но раз уж православный, то обязан умереть за отечество. Отсрочки от армии школа МХТ не давала. Призыв Зиновия был неминуем. Он окончил всего четыре класса гимназии – служить ему придется в нижних чинах, а значит, «еврейчику» в казарме не поздоровится.

Бежать – вот выход. Посоветовался с приемным отцом. Буревестник был пасмурен и краток: «Сынок, нет резона сложить свою голову за эту шайку. Бездарный выбор. Война эта – не твоя. Уезжай». Пешков по загранпаспорту, сделанному то ли Горьким, то ли нелегально, через Финляндию уехал в Швецию. Оттуда перебрался в страну всех беглецов – Америку. Но и там долго не задержался. Опять прочитанные книжки подсказали сюжетный ход: он отправляется в страну настоящих мужчин – в Канаду, на Юкон, в рассказы Джека Лондона.

Увы, никаких собачьих упряжек, снегоступов и индейцев: приходится работать сначала в прачечной, потом в типографии. Он возвращается в Штаты и учится работать локтями в Нью-Йорке. Но Америка – не его страна. Ему тошно в ней. Он делится с Горьким своими чувствами: «Нет гармонии разнообразия типов, нет общности интересов и характеров. Всеми руководят требования желудка. Еще много станций надо проехать этим людям Нового Света, чтобы обрести свой путь, чтобы стать народом и выработать национальную идею и путь к культуре и духовному величию». Бедный, но наблюдательный и думающий эмигрант обречен стать неудачником в любой стране. Денег на жизнь Зиновию катастрофически не хватает, и он «балуется пером» – пишет рассказы и отправляет их на суд маститому писателю – приемному отцу. Один из них, «Без работы», Горький опубликовал. Но про себя Зиновий знает, что писательство – это не его каторга.

В марте 1906 года Горький едет в турне по Америке, где его встречают весьма восторженно. Там же он пишет хрестоматийную «Мать». Зиновий находит приемного отца и остается при говорящем только по-русски с характерным волжским оканьем, то есть «немом» писателе, переводчиком. Жене Горького приемыш не нравится. Буревестник отправляется в Италию, в Неаполь, а Зиновий – в Новую Зеландию, о которой грезил еще в детстве. Год отработал Зиновий крючником и продолжал писать рассказы – еще одной детской мечтой стало меньше. Гонораров и заработанных «крючничеством» денег едва хватило для покупки билета на пароход до Италии: Зиновий не сдается, но даже героям нужна передышка. К тому же так заманчиво звучит «вилла Спинола» – дом, где поселился приемный отец.

Итальянские каникулы

На Капри Зинка ведет бухгалтерию писателя. Горький через него общается с островитянами – к английскому Пешкова быстро прибавляются ломаные французский и итальянский.

Кто только не отметился тогда на вилле Горького на Капри! Ильич с Инессой и Наденькой поочередно, польский карбонарий Дзержинский, интеллигентный до приторности Луначарский, рефлектирующий Бунин, Новиков-Прибой, саркастический Саша Черный, статистик из черниговской управы ласковый Коцюбинский, год копивший средства для подобного вояжа, занудно мучающий себя и окружающих «вечными вопросами» Викентий Вересаев, успешный Репин – всех не вспомнить. Но как шутил издатель пролетарской литературы Пятницкий: «В этом водовороте людей и солнца у Горького было только два друга: попугай и Зинка». Вилла Спинола, где тогда обитал глашатай революции, постепенно превратилась в странноприимный дом гонимых марксистов. Этот дискуссионный клуб советские марксологи впоследствии назовут «Школой на Капри». Увы, большинство ее «выпускников» – членов «Общества политкаторжан», то есть тех старых большевиков, которые привели Сталина к власти, будут безжалостно уничтожены как «враги народа». Но даже в застенках Лубянки, помногу раз оклеветав друг друга вслух и письменно, «про себя» эти старики не отрекутся от того, что говорили тогда в Италии. Их убеждение что вера апостолов.

В то время Алексей Максимович пишет Пешковой: «Людей видел я несть числа, а ныне чувствую, что всего ближе мне – Зиновий, сей маленький и сурово правдивый человек, – за что повсюду ненавидим».

Но все больше времени Зиновий проводил не с приемным отцом, а с Амфитеатровым в портовом городе Специи. (А.В. Амфитеатров, 1862–1923, известный фельетонист и беллетрист, в 1902 году был сослан в Минусинск за фельетон «Господа Обмановы», то есть Романовы. – Прим. ред.). Уже тогда Амфитеатров был ему ближе, чем вся «модная тусовка» русских ниспровергателей. Происходит это задолго до всех войн и революций, которые, свершившись, разлучат навсегда Александра Валентиновича с Алексеем Максимовичем: не до «не податия руки», а до презрения до гробовой доски.

Как-то в Специи Зиновий познакомился с милым «даттилографом» – машинисткой, перепечатывавшей рукописи Амфитеатрова. Синьорина Бураго была дочерью полковника казака и хороша собой. Зиновий уже начал было подумывать… но тут на вакации приехала ее младшая сестра, Лида. Пешков был сражен наповал: его идеал, женщина его мечты, пусть и значительно выше ростом. Рост Зиновия не превышал 162 см.

Ровно через пять дней знакомства юная казачка в объятиях пылкого еврейского юноши прошептала: «Да!» Легко представить, что сделалось с папенькой курортницы, когда его донцы узнали, что полковничья-то дочка выходит за выкреста.

Русская семья так же отреклась от Лидии, как еврейская – от Зиновия.

Приглашение на свадьбу было напечатано на русском и итальянском: «Мария и Алексей Пешковы имеют честь Вам сообщить о предстоящем бракосочетании их сына Зиновия и синьорины Лидии Бураго. Оно состоится на Капри, на вилле Спинола. Будем счастливы видеть...» И один только Горький не разделял всеобщего веселья: мезальянс был ему не по душе…

«Этот красивый паренек вел себя по отношению ко мне удивительно по-хамски, и моя с ним дружба – кончена. Очень грустно и тяжело», – сообщает Горький жене.

Зиновий пытается объясниться с пролетарским писателем. Но попытка поговорить по душам, как и прежде, не удалась: «Зиновий – хам, – пишет с Капри Алексей Максимович супруге, – слезы его – слезы виноватого». А в это же время новобрачные наивно шепчут друг другу: «Лишь только смерть разлучит нас!» Никакие казацкие «монтекки» и еврейские «капулетти» не помешают им быть «вместе навеки».

…Так они тогда думали. То был упоительный день, как все сумасшедшие свадьбы по любви! Никаких родителей со стороны жениха и невесты, зато более шестисот гостей восторженных островитян – жители юга понимают безумство неожиданно нагрянувшей любви.

Его первая война

В тот день, когда Гаврило Принцип столь удачно разрядил свой «браунинг» в тишайшего эрцгерцога Фердинанда и его жену, дочери Пешковых шел уже второй годик. Зиновию было тридцать, и, кроме этой даты, у него не было ровным счетом ничего: ни своей квартиры, ни доходного места, ни славы. Его очаровательная казачка все больше стала походить на Ксантиппу при Сократе и давила своими материальными запросами его безграничную свободу мироощущения.

Зиновий обычно влюблялся в то место, где жил, и в тех людей, что его окружали. И становился таким местным патриотом, что готов был сражаться за свою влюбленность в этот уголок земли. Он стал агитировать итальянцев добровольно вступать в армию и идти на войну с немцами. Его неподдельная вера в правоту произносимых им слов нравилась организаторам пропагандистской кампании – в добровольцы «пушечное мясо» записывалось толпами. Но «шовинистическая» деятельность Зиновия, как ее назвал приемный отец, окончательно отвратила от него Горького…

В результате страстный агитатор задумался: какое же он имеет право уговаривать людей идти на смерть, а сам отсиживаться в тылу? Это верх цинизма! Решение созрело мгновенно: в русской армии служить нельзя, остается Марсель. Зиновий отправляется на Ривьеру с сотней лир в кармане. Немного шарма, пламенные рассказы о своих способностях – и он принят в пехотный полк в Ницце. Писарем. Зиновий разбирает и систематизирует полковую почту. Его способности к «логистике» приводят штабных вояк в восторг. Зиновий уже грезит офицерскими погонами на своих плечах и гламурной штабной карьерой, но тут все разом и заканчивается: принят вердикт, по которому единственное подразделение, где могут служить иноземцы во Франции, – это Иностранный легион. Так Пешков стал легионером.

В Легионе он встретил немало соотечественников: в патриотическом порыве русские студенты Сорбонны и других французских школ и университетов вступили в Легион. Одним из тех немногих, кто пережил ту войну и вернулся в СССР, был Виктор Финк. Его книга «Иностранный легион» выйдет в «Советском писателе» в 1933 году. В ней – окопная правда, как и в «Огне» Барбюса.

Куда же попал Зиновий? Из письма убитого легионера, которое приводится в книге, многое становится ясно: «Я понял, что не застрахован от неприятных неожиданностей, и ушел в Иностранный легион. Для людей чести, которые хотят похоронить свое прошлое, нет лучшего кладбища, чем Легион, его суровая дисциплина военной каторги и его жизнь, исполненная трудностей, лишений и военных опасностей. Я пришел сюда в поисках смерти или успокоения». Легионер Блоегар пришел в Легион ради смерти и получил ее.

Вчерашний писарь «Пешкофф» вскоре отличился в боях под Реймсом. Ему присваивают звание капрала и назначают командиром отделения 2-го пехотного полка. При больших потерях продвижение в чинах происходит быстро.

В мае 1915 года военный атташе России во Франции граф Игнатьев, тот самый, что вскоре «переметнется к красным», докладывал в Петроград о действиях 2-го пехотного полка Иностранного легиона: «Как полковое, так и высшее начальство отзываются с высокой похвалой о храбрости наших волонтеров, которые без различия национальностей сражались в последних упорных боях, где потеряли более половины своего состава». Именно эти «последние упорные бои» и стоили Пешкову правой руки…

Будущий нарком просвещения Луначарский в войну был военным корреспондентом «Киевской мысли». В июле 1915 года был опубликован его очерк с фронта, в котором он приводит рассказ Пешкова: «Это было шикарное утро – когда начался артналет, то воздух ревел, а со стороны неприятельских траншей фонтаном разлетались деревья, земля, люди, камни. Капитан мне крикнул:

– Не прекрасно ли это, Пешков?

– Да, мой капитан, это как извержение Везувия.

Солнце освещало поле золотом, на поле разворачивалась грандиозная картина ада. По команде мы выскакиваем из своих окопов. Я вместе со своим отделением бегу вперед, по нам оживают немецкие пулеметы, и вдруг моя рука падает как плеть, что-то меня толкает, и я лечу на землю. Нет сил встать… Кое-как достал нож, разрезал ремни и постарался ими стянуть правую руку».

Легионеру Пешкову очень хотелось жить: в полуобморочном состоянии он умудрился добрести до перевязочного пункта, а оттуда до железнодорожной станции. С приключениями добрался до Парижа, в пригороде которого был американский госпиталь. Позднее Зиновий писал: «При осмотре одна из сестер, высокая блондинка в ослепительно белом халате, сдирая с меня грязь, по-английски сказала: «Ну, этот умрет». Я посмотрел на нее и сказал: «А может быть, еще не совсем?» Боже мой, что с ней сделалось!» Именно эта блондинка «в ослепительно белом халате» в нужный момент вернула Зиновия к жизни: их роман напоминает историю раненого «тененте» из романа Хемингуэя «Прощай, оружие!». Руку Пешкова, в отличие от ноги лейтенанта Генри, спасти не удалось – теперь Зиновий навеки калека…

В своих воспоминаниях секретарь Сталина Бажанов утверждает, что когда до Нижнего дошла весть, что Зиновий потерял руку на фронте, то старик Свердлов оживился: «Какую руку?» Он страшно разволновался, а когда узнал, что сын лишился правой, то восторжествовал: по формуле еврейского ритуального проклятия, когда отец проклинает сына, тот должен потерять именно правую руку.

28 августа маршал Жоффр подписал приказ о награждении капрала Пешкова Военным крестом с пальмовой ветвью. На торжественной церемонии во Дворе чести Дома инвалидов Зиновию вдобавок вручили именное оружие. В свите маршала Франции оказался долговязый офицер с длинным носом по фамилии Де Голль – он подошел к легионеру и разговорился с ним. Взаимную симпатию, возникшую во время светского разговора с бокалом шампанского в руке, оба тогда молодых офицера пронесут через всю жизнь…

После пережитых потрясений и неожиданно свалившейся славы герою Пешкову дали отпуск. Как он был некстати, этот долгожданный отдых! Война отобрала у Зиновия сначала правую руку, а теперь и жену. Жена могла бы стать его правой рукой… но она сообщает однорукому герою Арраса, что уходит от него, потому что он не помогает материально. И не делает ей никаких практических предложений. Как содержать семью? От него одни идеи… Герой войны в полной растерянности. Что же делать? В чем он виноват? Он знает, что в сражении с таким врагом, как нужда, он всегда проигрывает.

Легионер Пешков решает вернуться в Россию и уйти в монастырь. Он понимает: дома его ждет лишь каторга – охранка не забывает ничего… Зинка остается в полном одиночестве: для своих он не герой, а никому не нужный человек.

В минуту отчаяния его спасает служба: теперь Легион – его единственная семья. Он возвращается в полк лейтенантом.

Триумф брата Якова

В России – революция! В мае 1917-го Пешков уже капитан и кавалер ордена Почетного легиона – высшей награды Французской Республики. Его направляют с деликатной миссией на родину – в качестве представителя военной миссии Франции при Временном правительстве.

Зиновий сопровождает Керенского в его вояжах на фронт, но быстро впадает в немилость: он слишком прямо говорит о разброде в русской армии, о ее грядущем развале и о том, что «война до победного конца» в этих условиях – бред. После возвращения в милую Францию, ставшую ему еще более милой после посещения родины, Пешкова принимает президент республики. «Мажер Пешкофф» делает четкий и нелицеприятный доклад о положении дел в России и в ее армии. Врать ему ни к чему.

И тут, прослышав о его быстром взлете, казачка Лидия предлагает сойтись. Зиновий непреклонен: он вычеркивает из своей жизни тех, кто предал и заставил его страдать. Он спокоен: у Лидии давно уже появился итальянский покровитель, который воспитает их bambino и сотворит еще несколько bambini.

После Октябрьской революции, как и многие русские интеллигенты, французы надеются, что большевики долго не протянут. А вот Пешков в это не верит. Он слишком хорошо знает брата Якова и его товарищей… да и гости виллы Спинола еще не забылись. Конечно, Амфитеатров ему ближе, чем приемный отец… Не зря же Амфитеатров доказывал, что этот режим – «позорное мелочное рабство закабаленных масс», но режим воцарился надолго и приведет лишь к дегенерации русской культуры. Трагическая смерть Блока, расстрел Гумилева, постыдная политическая «двусмысленность» поведения Горького – все это Амфитеатров воспринимал как верные приметы начала гибели великой культурной традиции.

Пешков далек от эмиграции с ее спорами о грядущем. Из Нового Света он отправляется в Сибирь, к Колчаку.

В сентябре 1919-го Верховный правитель лично награждает «майора французской службы» орденом Святого Владимира третьей степени.

Колчаку – большевистская пуля на рассвете и могила в проруби, а Пешкову – следующее задание от Генштаба французской армии…

Как скажет спустя двадцать лет в микрофон лондонского радио друг и покровитель однорукого легионера, беженец полковник Де Голль, «мы проиграли сражение, но не войну!», так же Париж в 1919 году пытается спасти Кавказ от большевизма. Пешков едет в независимую от призрака коммунизма Грузию, в Тифлис. Но расчет французов опять ошибочен: распад страны даже иностранец остановить не может.

Тот грузин, что командует в это время войсками под Царицыном, пустил бы Зиновия, не задумываясь, «в расход». Грузины, что командуют Тифлисом в тот год, выказывают советнику представителя Франции всяческое уважение.

В Тифлисе Зиновию заниматься особенно нечем: ему ясно, что, как только через Кавказский хребет перевалит Красная армия, марионеточный режим рухнет. Как и во все свои прошлые приезды на родину, Пешков чувствует себя здесь снова чужим среди своих. Легионер с удовольствием пользуется своим новым статусом: теперь его охотно принимают там, куда раньше еврейского юношу не пустили бы дальше прихожей. На одном из таких soire champagne в обреченном городе, где вместо шампанского рекой течет кахетинское, он знакомится c Саломеей Николаевной Андрониковой – одной из самых красивых и неординарных женщин своего времени. Саломея принимает ухаживания и комплименты однорукого выкреста в форме офицера французской армии, но не более того: она думает, что есть, пусть и слабая, но надежда вернуться к прошлой жизни. Саломея, та самая, чьи портреты по очереди писали восторженные художники, которой посвящала свои рифмы Ахматова, а позже писала благодарственные письма обнищавшая в эмиграции Марина Цветаева… Та самая Саломея, что стала символом, последним отблеском заката русского Серебряного века – бархатного сезона исчезающей страны.

Ночной разговор краток: «Меня отзывают. Завтра. Поедете со мной?» Похоже на эвакуацию посольства дружественной страны, когда страна ломается под накопившимся гнетом этой дружбы. Ни бонны, ни гувернантки из Питера взять с собой невозможно – только вы. Одно место багажа. Вернее, два: Саломея и ее чемодан. Ответ краток: «На рассвете? Что ж, в путь…»

Шустрая канонерка – русский корабль, который скоро тоже превратится во французский металлолом в тунисской Бизерте. Торопливый стук дамских каблучков по трапу – матрос вот-вот сдернет его. Майор Пешков ретируется с трофеем. Самому не верится, но Саломея – его!

План непродуманного бегства мог рухнуть: в новом паспорте, второпях сляпанном во французской миссии, была транзитная виза. Тем, кто приходит ночью на канонерке, печать от болгарских пограничников не требуется, но при посадке на поезд до Парижа в Софии в болгарах вдруг взыграла турецкая кровь – смесь «обиды за державу» и привычки к «бакшишу». Месье француз может следовать домой, а вот его русскую мадам придется оставить здесь – нет въездной болгарской печати! Деньгами вопрос не решить – при свидетелях не примут «малую лепту». Паровоз дает нетерпеливый гудок и выпускает облако пара – ему невтерпеж.

Пешков левой рукой решительно поднимет валявшуюся на столе печать почтовой службы и грохает ею что есть силы о девственный паспорт своего драгоценного багажа. Вам нужна печать – силь ву пле, другари! Какие еще будут вопросы к важному представителю дружественной страны?

9 мая 1982 года лондонская газета «Таймс» сообщила: «Вчера на 94-м году жизни скончалась Саломея Николаевна Андроникова-Гальперн, последняя из самых блистательных женщин, которым довелось быть современницами расцвета Серебряного века русской поэзии, одна из самых известных красавиц той эпохи. Она славилась умом, обаянием и остроумием. В числе ее друзей были знаменитые русские поэты и художники...» В списке друзей Пешкова нет. Свой роман с легионером-выкрестом Саломея Николаевна не афишировала до глубокой старости.

Их отношения продолжались и в Париже, но ждать возвращения офицера из опасных командировок Саломея была не приучена: Зиновий не Одиссей, а она не Пенелопа, да и вообще профессиональные красавицы – неважные подруги фронтовикам.

Расстались они без претензий: каждый получил то, что желал.

…А Зиновий снова возвращается в Крым, в качестве прикомандированного военного советника, или спецпредставителя. И вместе с остатками армии Врангеля уходит из России. Теперь уже навсегда…

Снова в Париже

Противоречивость характера Пешкова (или верность Легиону?) выразилась и в том, что после разгрома Белого движения в 1921 году он становится общественным секретарем Международной комиссии помощи голодающим в России. Познакомившись с «красным графом» Алексеем Толстым, французский легионер организовывает движение помощи русским школьникам. Благодаря своим связям он привлек к этой деятельности девять правительств и семь национальных «Красных Крестов».

Разумеется, для соратников брата Якова он остается врагом.

В январе 1922 года Пешков подает рапорт на имя министра иностранных дел господина де Переттии. Сегодня из него ясно, что Зиновия больше никто и ничто не связывает с прошлым. Теперь он – настоящий легионер. Ничто не отвлекает Зиновия от тяжелого душевного состояния: он живет жизнью «штабной крысы» – каждое утро заставляет себя в тоске отправляться на работу в штаб, где до шести перекладывает бумажки. Он пишет рапорт за рапортом и наконец получает новое назначение: приказано убыть в полк, расквартированный в Марокко. Там разгорается война с берберийскими племенами.

Жаркий песок Марокко

Пешкова назначают командиром роты 1-го полка Легиона, который расквартирован в Северной Африке. В ординарцах у него – казацкий есаул. Нет-нет да усмехнется про себя Зиновий, представив себе никогда не виданного им тестя полковника Бураго… «Казак в услужении у жида». Но в действительности командир роты очень привязан к своему соотечественнику и тяжело переживает его потерю: ординарец погибает не в бою – его зарезал в городе какой-то марокканец.

Зиновий наконец-то счастлив – он снова среди своих. Мужское братство ему всего дороже! «Наш Великолепный Однорукий» называют его за глаза солдаты. «Мои босяки» – ласково величает он про себя своих подчиненных.

Год службы промелькнул в стычках с непокорными племенами рифов под началом Абдаль-Керима и изматывающих маршах по пустыне, когда выбившихся из сил оставляют умирать среди песков, лишь вынув затвор из его винтовки – чтобы ею не смогли воспользоваться повстанцы.

Во время одной из таких рутинных операций – это и есть все колониальные войны – отряд Пешкова приблизился к пригорку возле оазиса. Он едва успел сказать себе тогда: «Вот идеальное место для засады» – как полетели пули. Одна из первых досталась командиру: восставшие всегда сначала отстреливают офицеров.

Ранение на этот раз в левую ногу. Был у Пешкова тогда шанс стать еще и безногим, но ногу спасли. В госпитале Рабата его навещает маршал Илоте и вручает ему второй Военный крест с пальмовой ветвью.

Сент-Экзюпери нашел себя в своих полетах над Сахарой, а Пешков – среди песков той же самой пустыни. Еще в рабатском госпитале он начинает писать книгу «Иностранный легион». Андре Моруа выдаст большой кредит его работе – снабдит книгу своим лестным предисловием.

О Легионе уже написано более двух сотен книг, но эта – одна из лучших. По этой книге в Голливуде в 30-е годы снимут фильм…

Между войнами

Автора книги о Легионе голливудским продюсерам долго искать не пришлось: полковник Пешков теперь частый гость в Штатах. Скорее всего, он собирает информацию, интересующую французский Генштаб. Но все эти вояжи и амплуа «рыцаря плаща и кинжала» ему не по душе: он снова скучает, тоскует по пустыне и своим босякам и отчаянно флиртует. Однажды, обняв дочь авто-магната, к тому же графиню, мадам Комбетт, привычно шепнула ушко: «Будьте моей», но зачем-то добавил: – «…женой». Должно быть, от долгого одиночества и скуки большого города.

Свадьба в 1933 году была долгой – в лучших буржуазных традициях месяцами выбирали платье и составляли списки гостей, – а вот брак оказался скоротечным.

Потом возникла испанская аристократка. Ровно на столько, чтобы на свет мог появиться ребенок, а потом они разошлись. Впрочем, их мальчик прожил всего десять дней: роду Свердловых было предначертано исчезнуть навек. Он любил эту искреннюю в своей взбалмошности испанку, но после смерти ребенка они разошлись идейно. Космополит-легионер старался, но так и не смог принять ее веру в националистов и каудильо Франко… в той гражданской, на этот раз испанской, войне он снова был на стороне слабых и побеждаемых.

В старости они встретятся вновь, и сеньора, холеная сухонькая старушка, признает его правоту…

Пешкову везло на войне, а вот в любви и карьере удача слишком часто поворачивалась к нему спиной. Незадолго до европейского танкового турне австрийского троечника Гитлера Зиновий случайно встретился с Де Голлем. Два офицера обедали в парижской закусочной – brasserie, смеясь над тем, что оба все еще полковники, когда все вокруг давно генералы. «Мой несносный характер – вот причина», – улыбнулся Де Голль. Пешков мог бы сказать то же, вспомнив приемного отца: «слишком прям со всеми» и добавить уже от себя: «к тому же чужой».

Пешков тогда жил между двух огней: русская эмиграция не забывает о том, что именами его брата и приемного отца названы два города в ненавистной ей «совдепии», а бдительная французская контрразведка учитывает ее мнение, да и всякий легионер для французов никогда не сможет стать своим «солдатиком», пусть и осыплет его республика наградами.

Тогда же он в последний раз видится с дочерью. Лиза вышла замуж за советского дипломата и счастлива: она едет домой! Карьера и жизнь дипломата вскоре закончатся на Лубянке, а она проведет долгие годы в лагерях, поселившись после ссылки в Сочи, хотя бы чем-то напоминавшем ей детство на Капри…

Вторая война

В 1940 году полковник снова командует батальоном. Свою «странную войну» Пешков ведет в Марокко: по выслуге лет ему положено подать в отставку и получить пенсию от правительства Виши, но французы все еще сдерживают атаки немецкого «Африканкорпс». Исход битвы ясен – это тот же Крым, тот же Дюнкерк, пусть и в песках Северной Африки.

В этот момент старый друг Де Голль обращается ко всем французам из Лондона, призывая всех патриотов своей страны не сдаваться, а продолжать борьбу: «Проиграно лишь сражение, но не война».

Все почти как тогда, во времена Тифлиса и Саломеи, только теперь уже сами французы собирают добровольческую армию и патриоты станут пробираться не на Дон, а в Лондон. Разумеется, Пешков один из первых, хорошо замаскировавшись под «штафирку», покупает билет на пароход в Лондон. Его место не на пенсии, а под знаменем «Свободной Франции».

Никто из легионеров тогда не пошел за «законным правительством» Виши. Такие вот странные иностранцы…

Их «белые кепи» видны среди касок-кастрюлек британских солдат под ливийским Тобруком и египетским Эль Аламейном, Бир-Хакеймом – этими арабскими словами теперь названа самая близкая к Эйфелевой башне станция метро. Марокканский опыт не раз выручал Пешкова и его «босяков» в этой смертельной схватке с солдатами «лиса пустыни» – маршала Роммеля.

Де Голль выводит старого друга из боя – отзывает полковника Пешкова с Африканского фронта и отправляет его специальным послом в Южную Африку: французам катастрофически не хватает оружия. Зиновий должен убедить нейтральных буров поделиться своими арсеналами. Миссия успешна, как всегда. В 1943 году Зиновий Алексеевич, имея четыре класса нижегородской гимназии, заказывает генеральский мундир и примеряет новые погоны.

Теперь он генерал, как и друг Де Голль. Новоиспеченный «женераль» отправляется с новой миссией: приказано установить дружеские отношения с Чан Кайши. Для выполнения этого приказа пришлось выучить китайский язык – похоже, нижегородская гимназия давала хорошее базовое образование!

Его дипломатические способности уникальны: он не только устанавливает хорошие отношения с «западным» человеком Чан Кайши. Встреча с Мао Цзедуном Зиновию запомнится на всю жизнь. Он поражен тем, как не похож китайский вариант коммунизма на привычный российский – сколько в нем конфуцианской мудрости!

Война еще не окончена, но новый передел мира наступит уже завтра: неутомимый Пешков быстро передвигается между Китаем, Камбоджей, Лаосом, Вьетнамом и Индией, но никогда не забывает о нуждах ветеранов-легионеров – теперь у них появился «свой человек в Париже».

В марте 1946 года 62-летний генерал назначен главой французской миссии союзного командования на Дальнем Востоке. Он старательно учит японский. За работу в Стране восходящего солнца его наградили Большим крестом Почетного легиона, но отчеты о его успехах до сих пор пылятся в засекреченных архивах.

Генеральская пенсия

В начале 1950 года прошение одинокого легионера об отставке было удовлетворено. Двухкомнатная парижская квартира на rue Loriston и полусотня наград разных государств – вот все, что нажил этот русско-французский генерал. Можно добавить почетное членство в дюжине различных общественных организаций и ассоциаций и домработницу. Вожделенная старость французского буржуа.

Званые обеды для немногочисленных друзей по выходным. Служба в русской церкви по воскресеньям. Походы в русский ресторан «Новый», где, сидя за столиком, так приятно послушать рассказы о войнах и есть с кем поделиться своими воспоминаниями.

А вот по ночам трудно уснуть: вспоминается Лиза, о судьбе которой он ничего не знает. Да и юность, проведенная в России, теперь воспринимается уже совсем по-другому.

Старея, легионер Пешков становился все больше и больше русским генералом-эмигрантом – как те белые генералы. Один из французских дипломатов, встречавшихся с Пешковым в те годы, написал так: «Кризисы, которые тогда переживала Франция, задевали за живое великодушного и чувствительного человека, каким был Зиновий Пешков… Не называя Россию, он в разговорах мало-помалу начинал говорить о ней, о русской литературе, о Чехове, об отце и о прочих, прочих, прочих. Он искал и вновь находил в различных современных формах вечную Россию. Он верил в русского человека, в его жизненную силу, в его добродетель».

И в это тоскливое время обеспеченной старости в жизнь Пешкова врывается свежий ветер, имя ему – Эдмонда Шарль-Ру. Ему под семьдесят, а ей всего за тридцать. Даже в дочери годится с трудом… Их разделяют десятилетия, но объединяет пережитая война и Легион. Медсестра Эдмонда прошла с легионерами всю войну. У нее меньше наград, чем у Зиновия, зато они так хорошо понимают друг друга. Пешков обретает в ней то, чего так и не нашел в других женщинах за всю свою долгую жизнь: собеседника, друга и собутыльника.

Эдмонда работает корреспондентом Elle и пишет романы. Ее первая книга – о судьбе сицилийских эмигрантов в Америке. «Прощай, Палермо» получает Гонкуровскую премию и переводится на 27 языков. Сегодня этот роман мало кто вспомнит, зато ее книгу о Коко Шанель охотно раскупают от Москвы до Владивостока по сей день…

Вскоре Эдмонда становится бессменным главным редактором Vogue: в Зиновии был charme, а Эдмонда создавала chic. Так шарм объединился с шиком…

Однажды в штаб-квартире экзистенциалистов в Cafe de Flore на бульваре Сен-Жермен, теперь одном из самых «попсовых» заведений города, Эдмонда представляет «своего генерала» своим знакомым – Сартру и всем тем, кто с ним ищет новый духовный путь меняющейся Франции. Старому легионеру прибавляется размышлений в его «яхтенном» кресле, выставленном в солнечный день на балкон: новомодные философские идеи о персональной ответственности за происходящее так далеки от его привычного русского «авось» и работы в мужицкой артели под названием «Легион».

А тем временем Франция теряет колонии, Франция теряет свое величие – La grandeur. Любимое словечко стареющего друга Де Голля. Сначала Индокитай, затем Алжир… катастрофа не у ворот, а уже на пороге. Как и прежде, Зиновий Алексеевич – патриот того места, куда его определила судьба.

В этот момент кто-то «наверху » вдруг вспоминает о старом солдате: всегда найдутся деликатные миссии, которые разумные правители поручают только своей «старой гвардии». Восьмидесятилетнего Зиновия Алексеевича просят отправиться на другой край света и убедить его старого приятеля ЧанКайши, а заодно и великого Мао в том, что Франция – им обоим лучший друг. Пешкову удалось это сделать: пусть и ненадолго, но о Франции снова заговорили как о великой державе, творящей судьбы мира.

Это была последняя миссия старого легионера – 27 ноября 1966 года Пешкова не стало. Все газеты вышли с некрологом под заголовком «Ушел Солдат». Его написали Луи Арагон и Эльза Триоле. В православной церкви на рю Дарю, чьим прихожанином был Зиновий Алексеевич, его старый друг священник Николай Оболенский отслужил по нему заупокойную панихиду. Были высокие французские и иностранные чины. Из советских, разумеется, никого. Почетный караул из легионеров. Ордена на подушечках. Застывшая в горе Эдмонда – ушел не только солдат, но и самый близкий ей друг.

Кем же был этот человек, которого сын Лаврентия Берии Серго в воспоминаниях даже умудрился приписать к ведомству своего отца? Авантюристом? Шпионом? Солдатом? Трудно сказать. Он относился к тому племени мальчишек, которые сначала долго не взрослеют, а затем категорически отказываются стареть. Редкая порода людей, для которых жизненный опыт не оборачивается цинизмом. Они живут так, будто у них много жизней. И пишут роман своей жизни, где главный герой – они сами. Но они же – его единственные настоящие читатели.