Семья Фелдман (интервью с Элеонорой Вильниц)

 Интервью с Элеонорой Вильниц (Фельдман)

Папу моего звали Фельдман Наум Моисеевич, они жили где-то в Белоруссии, не знаю где, потом жили в Краснополье. Бабушка, естественно, не работала. Ее звали Двойра. Про ее семью я не знаю ничего. Она по-русски плохо говорила. Со мной-то потом уже достаточно хорошо по-русски объяснялась, но я думаю, что там только идиш. А дедушка Мендл был кузнецом. Еврей-кузнец вообще, конечно, редкость. В каком году он умер, я не знаю, но точно задолго до моего рождения. У папы был родной брат Владимир, еврейское имя было Абрам. Нам как-то больше русского всего хотелось, мне Владимир гораздо больше нравилось имя. Брат был самый старший, были еще 2 сестры –Мария была старше папы, а Ревека – младше.
Папа учился где-то, а брат только вернулся с войны, наверное с 1-й мировой. Отец учился в каком-то поселке, как я понимаю, что-то вроде интерната было, потому что он только на выходные и праздники домой приезжал. Не знаю еврейская ли школа, думаю, что нет, ведь он же потом в институт поступил, в Москве учился. Так вот, Владимир вернулся с войны, он был женат, у них даже был ребенок, но я ничего про них не знаю. И вот, когда были погромы вот эти вот самые, еврейские, папа возвращался из школы, на каникулы приехал, ему было лет 16-17, думаю, и попались ему по дороге бандитского вида люди, и говорят ему: «скажи спасибо, что тебя вчера там не было». Когда папа пришел домой, мать бросилась к нему и рассказала, что получилось. Брата пригласили накануне в какой-то соседний дом, там молодой мужчина, беременная жена и там их десять человек, миньян. Они молились, жена была на кухне. Папа рассказал мне эту историю, когда мне было 13 лет. В Норильске мы были, даже помню, где сидели на кухне. И я как-то изменила к нему отношение, потому что он очень тяжелый по характеру был, мне всегда как-то трудно было с ним, хоть, конечно, мы очень любили друг друга, но сложно. И вот, собрались все, и во время молитвы в дом врываются бандиты с оружием, заставили всех на колени встать и разрывными пулями их всех расстреляли. Жена спряталась за печку и таким образом осталась жива. И вот папа мне рассказывал, что он по косточкам собирал череп своего брата, чтобы его похоронить.
-А папа твой их называл бандиты или погромщики?
-Не помню точно, но наверное погромщики. Потому что евреев расстреляли и ничего не взяли.
Папа поступил в Москве в межевой институт. Для того, чтобы выжить, он работал писчиком, у него очень красивый подчерк был. Перебивался с хлеба на соль. Я думаю, он с тех пор таким тощим и остался, с больным желудком. В общем, тяжело он жил.
-А что стало с его сестрами?
Старшая сестра Маня вышла замуж за Наума Медведева, они жили на Украине до самой войны. Потом с Украины бежали и оказались в эвакуации в Новосибирске, там и остались. Их дочка Циля была уже взрослая, она вышла там замуж за Дона Балтакса, который был новосибирский, там и осели. У них родилась дочка Алла, у нее – сын Саша. Там чисто еврейская семья получилась. Они и сейчас живут в Новосибирске.
Я единственный раз была в Краснополье, когда мне было 7 или 8 лет. Рива такой души была человек, такая теплая. И красивая. Папа светлый был, а она темная, волосы вьющиеся. Она вышла замуж за человека по фамилии Письман. Они жили вместе с бабушкой – Рива, двое ее сыновей и муж, не помню, как его звали. Мальчик один, получилось такое несчастье, был глухонемой, он родился глухим. Но умненький мальчик был, мой ровесник, Шурик. А младший, Абрашка, ему было года 2,5, наверное, - красавец, с большими глазищами, черненький тоже. Он страшно избалованный был, старший-то болезненный был, так он требовал: «Колыхай меня!» или «Хочу холодного чаю!» Абрашу, наверное, назвали в честь убитого брата Владимира.
Да, они по-русски говорили, русская речь там тоже была. Это 30-е годы, но вообще там все, русские, белорусы, там все на идиш говорили. Они считали, что у Фельдман-то невестка «агое, агое», значит по-еврейски не говорит. Все они – бабушка, тетя Рива, Абраша – все там. После войны папа ездил искать – их всех расстреляли. Эвакуироваться они не могли – муж сразу на фронт ушел, Рива одна со старой матерью и маленьким ребенком. Да и не могли просто так из деревни эвакуироваться – у них хозяйство, дом хороший, куда двинуться? А Шурик учился в специальной школе, кажется в Могилеве в интернате. И после войны папа его искал, потому что интернат успел эвакуироваться. Но не так и не нашел. Не знаю, остался ли он жив, или нет. То, что его отдали в интернат, было очень хорошо. Все же Краснополье – это село, не город. И дети его дразнили, и вообще. Красивый мальчишка, красивый, и умный. Мы когда были в Израиле, мы про них всех туда написали.
А у папы твоего есть снимок в военной форме. Он участвовал в какой-то войне?
Вроде бы нет. Хотя он действительно был военным, когда мне было 3-4 года. Я расскажу, почему я вспомнила. Абрашу Медведева, сына Марии, в детстве лошадь стукнула по спине, у него стал расти горб. А папа в это время почему-то был военным. Не знаю, почему он служил. То ли это считалось геодезическое военизированное, не могу сказать. Поскольку он был военным, ему удалось взять Абрашу, как бы его усыновить, чтобы устроить в специализированный санаторий, где он лежал чуть ли не год, и они в общем-то сделали так, что он в корсете был и у него горба не было, но это надо было поддерживать и что-то такое делать, а они (родители) упустили, у Абраши вырос горб. Папа очень сердился потом на Маню из-за этого. Потом Абрам приехал в Ленинград, жил у нас, затем в общежитии, учился в университете на юридическом факультете. И потом всю жизнь работал юристом в Новосибирске. Он женился, знаешь, как за ним девочки бегали? Письма ему без конца писали. Он очень умный был и красивый, лицо было красивое.

Записала Таня Львова, внучка