Книга еврейской мудрости

Того, кто пришёл убить тебя — убей.

Талмуд


худ. Грегори Нахомзон



«В неспокойное сознание входит время...»
Тантра


« Если ты за угол повернёшь

И столкнёшься с самим собой...»

Уолт Уитман

Содержание

И дурак хочет умереть красиво

И дурак хочет умереть красиво

И подлец хочет умереть героем

И я, висельник, желаю объятий

Розовых, жёлтых, чёрных

Всех ужасных объятий,

Что всемирной любовью своей

Душат меня на краю света.





Живу себе тихо

Живу себе тихо, как мышь на пороге

Событий грядущих, поступков отчаянных…

И в марше бравурном солдатские ноги

Меня не заметили, стерли случайно.


Я сам был солдатом неведомых армий,

По тундре плешивой всё топал за водкой.

Полярную мышь, как воитель бездарный,

От счастья топтал сапогом самоволки.


Но вот и солдаты тех армий нелепых

Уже полегли монументами павшим,

Лишь мышь – недомерок со взором свирепым

Мышиной ордой заправляет на марше.


Мы все конвоиры у белого света,

Заложники истин, пустые страницы…

Мышиную бойню приветствуют смехом

Лишь Господа Бога слепые глазницы.





Другая голова

Другая голова

Не та что надо

И не на тех плечах

Не с тем лицом.


Но кто может помочь возникшему недоразумению?..





Всегда казалось мне

Всегда казалось мне,

Что песок пустыни

Такой сыпучий,

Словно московский сахар,

Поглотит меня

С чудесной лёгкостью,

Не оставив следа.


Но я колочусь

В каменистое лоно

Иудейской пустыни.

В её жёсткое

Упругое чрево.

Оно не впускает меня.

И я вынужден

Оставить свои следы

Наверху.





Эти деревья в чужом лесу

Эти деревья в чужом лесу...

Если бы им предложили бежать,

Что им делать со своими корнями?

Отрубить - нужен топор,

Перегрызть - нужны зубы,

Вырвать - но нету сил...

И вот деревья стоят, как вкопанные,

Сохнут и превращаются в прах.





Овцы собираются стаями

Овцы собираются стаями,

Спеша по каменистым полям,

В такт топоча жестконогим копытом,

Сбираясь к Хеврону.

Подпрыгивают растерянно

И, переваливаясь, взлетают,

Сбиваясь в лохматую кучу.

Так и парят тяжёлым облаком

Шерстяным, вислоухим, курчавым

Над страной,

Где я,

на горах Шомрона,

Раскрыв рот и задрав голову,

Наблюдаю за их парением.





Вот время дождей

Вот время дождей.

Пока ещё жив.

Колотят струи по вырванному красному сердцу

Упрятанному в самую гущу тысяч других

багровых сердец

Затерянному среди них навсегда.





Бруно. Франц. Исаак.

Если ты чувствуешь также как я –
Нас уже двое.
Что нам бесчувственных армий полки?
Нас уже двое!


Смотри, там ещё один
В углу притаился:
Пришёл со службы,
Взял скрежещущее своё перо,
Спустился в подвал,
Закрылся.
В подвале он счастлив.
Прогулка его - до миски с едой.
Время его - до утра.
Его зовут Франц.


Ну, вот ещё Бруно
Научил рисовать
Школьных бездарных детей.
И поспешно вернувшись домой
В польско-австрийско-советский
В галицийский
В еврейский свой дом,
С головою ныряет к себе –
В парящие «Санатории».


Ну, сколько нас стало?
Чуть больше.
Вот Исаак сумасшедший
Обедает с людоедом,
Сидит за столом как ни в чём не бывало,
С женой людоедской
Закручивает любовь –
Он жаждет вглядеться в лицо каннибала!
А маленький людоед
Уже готовит неспешно
С когортой энкеведистов
Замысловатое блюдо:
«Клевещущий Исаак».


Смотри, как много
Нас стало:
Франц, мечтающий о подвале,
Рисующий Бруно,
Исаак сумасшедший.


Поселиться бы нам
В «Санатории» Бруно,
В «Превращении» Франца
И войти в «Поцелуй» Исаака...
Впрочем,
К чему мечтать понапрасну –
Ведь мы только там и живём.


Смотри, нас с тобою
Так мало.
Но и вход не для всех.


Бруно убили немцы.
Исаака убили русские.
Франц умер сам.


До него не успели добраться.
Но зная, что будут
Жадно хватать
Кричащие его рукописи –
Он завещал уничтожить
Всё,
Что когда-либо написал.


Вот мы с тобой и живы
Пока.
Убьют нас арабы?
...Их вэйс?


С ужасом и восторгом
Стоим мы в запертой комнате,
Вглядываясь в окно –
Исаак
Бруно
Франц
Я
И ты,

Безумная компания немыслимых ОЧЕВИДЦЕВ.





Город гоев

Город гоев

С замершей геометрией

Любовно уложенных улиц крестами:

Петербург

Рим

Прага

Берлин.


Голова зелота провидящая

Шесть миллионов лояльных трупов

Разрывается на куски.


Кто захотел расслышать

Смертельный крик Жаботинского

- Евреи, уезжайте из Польши! –

Крик вязнет в глухом рокоте

Общественного болота.

- Он - провокатор! -

Урчит общество завтрашних трупов,

завтрашнего мыла,
завтрашнего пепла.

Общество не может поверить,

Что оно сгинет

Удобрением экономики третьего рейха.


Это чудо –

Варшавские кондитории

С ностальгическими мелодиями

Довоенных времён.


Ах, пани Варшава:

Смешная учтивость шляхетских профессоров!

Старые добрые соседи поляки,

Прожившие на одной улице

Ни один год,

Не стали сдавать немцам

Старинных знакомых своих Езерницких,

Они сами убили их,

Как смогли.


Где та ночь в Петербурге,

Щёголи в Вене,

Каникулы в Риме,

Варшавские кондитории?..


По городу гоев

Шагаю пустой

С дурацкой нелепой

Сумой за спиной.

С сумою из страха

Хромаю калека

Есть место в суме

Голове Амалека.






Из мусора воспоминаний

Из мусора воспоминаний

Возникает лицо человека

Незнакомого мне.

Неизвестного.

Чужого.

Нелепого.

Жалкого.

Неприятного.

Странно, что этот человек - я.






Камень летевший в чужое окно

Камень, летевший в чужое окно

Попал в мою голову.

Что сожалеть о разбитом стекле

С пробоиной в голове?

Мысли мои, как стада сероухих овец

Бегут теперь к пространствам своих полей

Словно ждут их там тучные пастбища...


Ужас этих пространств манит издалека.

Не откликаюсь на зов,

Крепко вцепившись в подлокотник кресла.

И пространства тогда, подмигнув,

Торжественно втекают в дырявую голову,

Разорвав, наконец, этот череп

На тысячу глупых кусков.






Мясо

Рассекается мясо под рукой мясника

Очень алое

Переполнено кровью

Парное

Из тончайших живых волокон.

Мясник, как палач, торжественно

Аккуратнейшими надрезами

Бритвенно-острым тонким ножом

Разваливает дышащую плоть.


Покупатель присутствуя

На кровавой оргии

Сладострастно затаив дыхание

Предвкушает как вопьётся зубами

В сочный непрожаренный ломоть.

Вся очередь завороженно наблюдает

Как терзают трепещущий

Ещё тёплый кусок.


Церемонию лавочной казни

Подглядываю и я, пятилетний мальчик

Дотянувшись на цыпочках до прилавка

Задрав подбородок и замирая

Мечтая вырасти мясником

И однажды вонзить острый как бритва нож

В такое нежное хрупкое мясо.


Только мясо не участвует в ритуале

Не страдает, не мечтает, не замирает

Не играет жертвенной роли

Ничего не чувствует мясо

Умершее давно.






На смерть соседа

Сосед повесился. Что нас объединяло?

Ничто, пожалуй, кроме русской речи,

Что в дар ахейский мстительный досталась.


Ещё вчера под вечер он тосковал по житию былому.

Нахохлившись, как воробей побитый,

Усевшись на скамейке, устремив

В безмерное пространство глаз стеклянный.


Печалился по русским грустным вдовам,

По вобле купленной на астраханском рынке,

По женщине грудастой на вокзале,

Что пиво разливала вместе с водкой...


Дождь лил и лил, иерусалимский ливень.


Сосед, промокнув воробьём российским,

Всё вспоминал счастливое былое...

Иерусалим прозрачным становился,

Шабат уже спустился, словно птица,

Огромными крылами опрокинув

Вечерний мрак на улицы столицы.


И надышавшись вволю русским счастьем,

Сосед замок повесил на маколет,

Домой поднялся, отсчитав при этом

Четырнадцать промокнувших ступеней,

Кивнул жене, повесил ключ на гвоздик,

Вошёл в кладовку, дверь не притворив,

И провод электрический отрезав,

На шее захлестнул.


Последнее, что вспомнил:

Печальная российская вдова,

Вцепившись мрачно в воблу,

Передними зубами грызла хвост.






По пустынным промокшим щекам

По пустынным промокшим щекам

Это слёзы текут, как стада круглолицых овец,

Пропадая в расщелине рта,

В пустоте исчезая бесследно...

Навсегда уходя в немоту...

Замирая в бессилии крика.






Сколь тяжек день

Сколь тяжек день...

Я бормочу о счастье

И выстроив химеру Вавилона

Распластанный на два тысячелетья

Ворую смех разноязычных гоев.

Иль я уже смеяться разучился?


Я был затерян в стане Амалека.

Я ничего не знаю. Не запомнил.

Не уходил от длани фараона.

И сорок лет я не блуждал в пустыне...

Мне никогда не чудится Мицраим

С котлами мяса и с землёю Гошен...


... Или я глух, иль вымерли пророки,

Но я не слышу, ничего не слышу!






Мудрость барана

Мудрость барана

Измеряется его лбом.

У вожаков

Большие крутые лбы.

Так легче бежать

Против ветра,

К краю отвесной бездны

Под восторженные рукоплескания

Целого мира.


Кто там приник

К скважине от ключа?

Это мир,

Затаив дыхание,

Прищурившись, наблюдает

Как радостно мирно скачем

Весёлым бараньим стадом

Под ножи мясников.






Я на будущих войнах успел умереть

Я на будущих войнах успел умереть,

Как животное стоя, по пояс в песке.

И меня не заметили сотни побед,

Прокричав,

прорычав,
протрубив обо мне.


Так, погибший в объятьях

генеральских заслуг,

Лошадиною мордой

зарывшись в песок,

Самый тихий солдат

из лежащих вокруг

С обращёнными дулами лиц

на восток.


Победа, когда ты придёшь?

Ведь меня уже нет...






Отсутствие родного языка

Отсутствие родного языка измучило меня до немоты


Я бы родился в Германии

И лаял бы по-немецки

И размышлял бы о том

Как немцы переменились

Как мучает их вина

За то, что сожгли меня шесть миллионов раз


Как хотелось бы жить мне в мире с языком,

на котором плачу.


Я бы пшекал по-польски

И выдумывал бы себе поляков

Не мечтающих меня уничтожить


Как хотелось бы полюбить тот язык

на котором хохочешь

Я раскатывал бы «р» по-французски

И мурлыкал бы под Брассера

И не думал бы о восьмидесяти тысячах,

Отправленных в концлагеря


Я бы стал полиглотом - щебетал бы на всех языках


Что за чудо язык литовский

Украинская сладкая мова

И язык усташей забавный

А старинный язык Тарквемадо

А арабский гортанный язык


На каком языке придётся мне умереть?


Но вот глупое времечко –

Я родился в империи

И матерюсь по-русски

Прикидывая, как велик и могуч язык

На котором национальный гений, ликуя,

воспел еврейский погром


Я мечтаю, чтобы губы мои успели раскрыться:

«Шма Исраэль...»





Облака летящие словно сон Будды

Облака летящие словно сон Будды

Над ажурным мостом

Взирают с высоты своего полёта

На каплю росы

Что блестит на уставшем клинке

Взрезающим мягкую плоть

Живота самурая.






Я отдал бы по доброй воле

Я отдал бы по доброй воле,

Как подарок отдал бы просто

Ерушалаим ночной.

Я отдал бы Тору по строчке

С Йерихо, Шомроном и Газой

С Иудеей. Отдал бы к чёрту

Эти странные горы,

Этот песок вдоль моря,

Каменистую пыль пустыни.


Я могу получить в ответ

Лист бумаги,

Поцелуй араба

И одобрительное кивание объединившихся наций.


Я действительно рад:

Я вновь могу откупиться,

Как проделывал это две тысячи лет.

Счастливый, я прибью этот лист

На ворота моего гетто.

И мне ещё будет казаться,

Что я совершил сделку века,

Когда некто, подойдя к этим воротам,

Прежде чем меня сжечь, вспомнит,

Что я купил у него охранную грамоту.


Это так важно, чтобы он помнил,

Это очень важно,

Чтобы мир объединившихся наций помнил,

Чтобы каждый гой помнил,

Как был благороден этот мёртвый еврей.


Я отдал бы по доброй воле,

Как подарок отдал бы просто...

Но у меня есть маленькая девочка Шели,

Которую они,

Забрав у меня всё,

Уничтожат.

И которой больше негде жить на земле.






Где контрабас наяривает Глинку

Где контрабас наяривает Глинку

Смычки надтреснуты и нот наперечет,

Где тубы бухают безумную «калинку»

И одичалый дирижер орёт –

Там устланы поля акульими зубами,

Для нас припасены ахейские дары:

Все те же скифы там

Все с теми же глазами

Сажают те же

Соловьиные сады.






Сонм одиноких людей

Сонм одиноких людей

Скитается по планете,

Шарахается по земле

Рождённые в Польше, умершие в Палестине,

Вышедшие из Египта и потерявшие путь,

Кафка, мечтающий стать официантом

В маленьком ресторанчике Тель-Авива,

Ури Цви Гринберг бредущий в Иерусалим.

Разве есть кто-нибудь, кто одинок

Более, чем Моше?

Если есть кто-нибудь

Это - Бог.

Так я, из скуластой вороньей России

Прибредший на родину

5 тысяч 573 год свой встречаю,

Рыдая.

Слёзы мои по Синаю.

Сорок лет мне уже негде бродить.

Отдали.

Где я был, когда отдавали...

Где ты был, когда мы отдавали.






Сады прекрасных невиданных роз

Сады прекрасных невиданных роз

Распускаются в моей голове

Взрастит ли их ливень сомнений

Или убьёт наповал?






Хаим Сутин в грязной лиловой блузе

Хаим Сутин в грязной лиловой блузе,

Содрогаясь от ветра,

Что рвёт скрипучие двери

Голой распахнутой мастерской,

Кособоко сидит на кривом табурете,

Вдыхая вонь разрубленных туш,

Которую ветер несёт

С кровавых бойнь Вожирара.


Подставив ветру крылья ноздрей,

Нищий как местечковая крыса,

Печальным глазом безумца

С ужасом и восторгом

Наблюдает за Модильяни

Бормочущим – «Хаим Сутин –

Великий художник ХХ века».






Внимательно оглядывая пейзаж

Внимательно оглядывая пейзаж,

Я нахожу в нём все известные мне приметы:

Яблоко, надкусанное вчера,

Дом, заросший травой,

Пыльную фотографию Кафки...


Чего-то не достаёт в пейзаже,

Прищурившись и нахмурив лоб,

Я вновь присматриваюсь к нему:

Не хватает какой-то мелочи

Выпавшей из пространства.

Мучительно пытаюсь я вспомнить

Что бы могло это быть...


Ну, конечно! Вот в том углу

Должен я сидеть в прокуренном кресле.

Но пуст этот угол.

Может быть стёрли нечаянно?

Забыли нарисовать?


Лихорадочно я листаю пространства –

Нет меня ни в одном из них.

Дрожащими пальцами подымаю

Последний лист... Пустота.

Листы разметает сквозняк.


Быть может

Всё-таки

Где-нибудь существует

Забытый пейзаж

В самом углу которого

Я сижу в прокуренном кресле.






Евреи возносятся вверх

Евреи возносятся вверх.

Подхваченные воздушным течением,

Летят в вышине,

Растворяясь в облачной пене.

Ветер дует во все свои щёки,

Унося их, парящих

Словно стаи невидимых птиц.

И они, набрав полные груди

Прозрачного чистого воздуха,

Взмывая, уносятся

Из Европы,

Из труб

Берген-Бельзена,

Аушвица,

Дахау...






В скважину от ключа

В скважину от ключа

Увидеть можно весь мир:

Провансальский пейзаж, что рисует Ван Гог,

Голую лампочку, что раскачивает сквозняк

На безнадёжном шнуре посреди коридора

Раскалённой мансарды,

Где Ван Гог, отослав своё ухо в ближайший бордель,

Взирает на железное небо.


Жадным глазом зеваки

Прильнуть...





Тишина. Шабат

Тишина. Шабат

Настаёт внезапно,

Как удар нежданного грома.

Народ мой, евреи, изчезает в домах,

Разжигая одинокие свечи.

В прихожей топочет Суббота.


Кто рыдает из нас, отдав Йерихо?


Лишь субботние свечи плачут

Над народом моим

Восковыми слезами

Без цвета.





Палле один на свете

«Палле один на свете» -

Была такая детская книжка.

Один на свете.

На всём свете один.

Но в конце книги –

Палле проснулся

И вернулся

Весь свет,

Весь мир,
Весь город,
Вся улица.


Вот бы проснуться однажды...





В саду наслаждений

В саду Наслаждений

С ослиным печальным лицом

Смерть витает над нами

Расправляя летучие крылья.

В этом саду Пустоты,

В этом саду Покоя

Догадывается ли, что и она –

Не более, чем Путешествие?

Знает ли, одинокая,

Что мы бессмертны?..








Все права на эту информацию принадлежат: .
Вы должны зайти на сайт под своим именем для того, чтобы иметь возможность редактировать эту статью

Обсуждения

Пожалуйста войдите / зарегистрируйтесь, чтобы оставить комментарий

Добро пожаловать в JewAge!
Узнайте о происхождении своей семьи