Книга еврейской мудрости

Чудеса вершить нетрудно, быть евреем куда труднее.

Рабби Яаков-Ицхак из Пшисхи

Невероятные евреи

Октябрь 1, 2010

журнал (выпуск №4)

Род и Судьба

История нашего народа состоит из историй его семей.

Вглядываясь в чью-то восстановленную по крупицам генеалогию, мы обнаруживаем, что каждый род, оказывается, имеет свою особую миссию в этом мире, которую неуклонно выполняют все его представители...

И у каждого из нас есть своя миссия или предназначение в этом мире. Но мы так мало знаем об этом...

Откуда берутся гении

Откуда взялся Франц Кафка? Откуда в семье почти стопроцентных лавочников, коммерсантов и содержателей пивных заведений взялся пророк?

Франц Кафка

Имя Франца Кафки, до сих пор, на наш взгляд, так и не оцененного по достоинству гения, не многое скажет неприхотливому читателю.

У многих, кто читал Кафку или только слышал о нем, его имя вызывает приступ тоски, ассоциации с чем-то мрачным, непонятным, алогичным или, в лучшем случае, напоминает о неких тайных глубинах подсознания.

Тем не менее, имя этого писателя, безусловно, модно и ни один мало-мальски уважающий себя читатель не сможет признаться, что он не читал Франца Кафки, даже в том случае, если споткнувшись на первом рассказе, он захлопнул книгу этого удивительного автора навсегда.

Мемориальная доска работы К. Гладика

При этом, вернее, несмотря на все противоречивое отношение к этому писателю читающей публики, мы можем без сомнения заявить, что Франц Кафка не только гениальный писатель, но и, безусловно, один из уникальных еврейских пророков так называемого «нового времени».

Как писатель он произвел совершеннейшую революцию в мышлении и в литературе, обнажив дно сознания, а как трагический пророк (были ли у евреев пророки–оптимисты?) прокричал нам всем о том ужасе европейского нового времени, которым как одним из своих самых впечатляющих достижений до сих пор гордится современная европейская цивилизация. Катастрофа еврейская, которую устроили нам европейцы (вернее, немцы при молчаливом согласии и участии других европейских народов) была лишь кошмарным и логичным продолжением того ужаса, о котором кричал Кафка.

Герман и Юлия Кафка - родители Франца

Как же, по каким тайным каналам наследственности проник этот ужас в разум отпрыска двух зажиточных и достаточно приземлённых еврейских семей? В этом исследовании мы попытаемся опереться на высказывания и работы его биографов, в частности, таких выдающихся, как Клод Давид, Макс Брод и Элиас Каннети, его друзей, родственников, знакомых и любящих его женщин.

Сам Франц слишком хорошо различал в себе две семейные линии. И первую, безусловно - ветку Кафки, отмеченную, на его взгляд «силой, здоровьем, хорошим аппетитом, сильным голосом, даром слова, самодовольством, чувством превосходства над всеми, упорством, остроумием, знанием людей и определенным благородством».Заметим, в скобках, сколь сильными положительными, даже превосходными качествами наделяет эту семью сам Франц – притом, что именно с этими родственниками и в первую очередь, со своим отцом Германом Кафкой, его отношения были сложными, чтобы не сказать ужасными. Эти родственники никогда не могли понять его, а он их.

Якоб и Франциска Кафка - родители отца Франца

Другая ветка - материнская линия семьи Лёви, которую он наделяет несколько иными качествами, кроме того же «упорства», просто прямо противоположными – «чувствительность, чувство справедливости, беспокойство». При этом в его знаменитом «Письме отцу», которое, как пишет биограф, «тот, впрочем, так никогда и не прочитал», он открыто объявляет себя, даже настаивая на этом, именно - Лёви, самое большее, «с некоторой основой Кафки».

Кто же эти Кафки? Да и что значит сама их фамилия? Ответы на оба эти вопроса достаточно прозаичны. Начнем с последнего. Как настаивают исследователи – «фамилия Кафка по своему звучанию явно чешская: Кафка - это галка, и галка будет служить, в дальнейшем эмблемой их торгового дома». Фамилия произошла, видимо, от прозвища основателя этого рода. Почему возникло то или иное прозвище – мы не знаем. Возможно, это родилось от – «черный, как галка».

Вот что мы знаем из исследования Давида об этих сильных, здоровых, с отменным аппетитом и сильным голосом людях. «Род Кафки отличался великанским ростом. Рассказывают, что дед, Якоб Кафка, мясник в Воссеке, мог поднять мешок с мукой зубами. В этой семье все были рослыми, даже сестры Франца. Но сам он стыдился своего высокого роста, из-за которого чувствовал себя не сильным, а хилым, неуклюжим и смешным. В своей генеалогии Кафки не восходят дальше деда Якоба, того самого, который жил в местечке Воссек и должен был ждать революции 1848 года, чтобы получить возможность жениться.

Сестры Франца Кафки

Воссек - деревня на юге Чехии, население которой составляли чехи и евреи. Жизнь в Воссеке отличалась крайней убогостью. Был найден родной дом Германа Кафки - хижина, крытая соломой. Все спали в одной комнате - Якоб Кафка, четверо его сыновей и две дочери. Отец писателя неоднократно воскрешал в памяти трудные годы своего детства: голод, когда не хватало картошки; холод, который вызывал на лодыжках незаживающие открытые раны; в семь лет Герман Кафка вынужден был ходить из деревни в деревню, толкая ручную тележку; его сестру Юлию отослали в одну семью в качестве кухарки».

Бедный еврей Герман Кафка, отслужив три года в имперской армии, в 1881 году приезжает в Прагу и через год женится на Юлии Лёви, «девушке из семьи богатых провинциальных суконщиков, которые в то же время были владельцами пивной». Как бы то ни было, уже в том же 1881 году Герман открывает магазин модных вещей на Цельтнерштрассе и предприятие это начинает процветать. Герман богатеет и вскоре превращает небольшой магазин в большую оптовую фирму, которая располагается теперь уже «на первом этаже великолепного дворца Кински на Большой площади Старого города». Герман «разбогател», «преуспел», «достиг цели» и уж, во всяком случае, опередил всех своих братьев и сестер. Вернее, о сестрах, Анне и Юлии, неизвестно ничего, они словно канули в безызвестность, а братья...

Родители Кафки

Судьба их прослежена достаточно подробно. Людвиг вначале работал в магазине у Германа, потом стал мелким страховым агентом и более, видимо, в своей жизни не совершил ничего. Генрих умер молодым, его дочь Ирма со слабым здоровьем и несчастливым мужем долгое время работала в том же магазине на своего дядю Германа. Франц Кафка вспоминал что даже на ее панихиде, отец не нашел для нее доброго слова. Единственное, что выдавил из себя Герман: "Бедная Ирма мне завещала хорошенькую свинью".

Последний брат Германа, Филипп, имел небольшое дело в одном из заштатных чешских городков. Один из сыновей Филиппа умирает совсем молодым в 1901 году. Три его других сына и двое сыновей Генриха эмигрируют. Четверо из них в Соединенные Штаты, один в Парагвай.

Удачливым по меркам семейства Кафки становится только один кузен Франца – Роберт, пятый сын Филиппа. Он становится достаточно популярным адвокатом и вызывает восхищение Франца: «Мой кузен - превосходный человек. Когда этот Роберт … бросался в воду и плыл с мощью красивого дикого зверя, весь струящийся водой, со сверкающими глазами, и уплывал тотчас в сторону запруды, он был великолепен». В «блистательном» Роберте Франца восхищает все те качества, что отсутствуют у него самого. Впрочем, вспоминая Роберта, он добавляет: "А шесть месяцев спустя он умер, без толку замученный врачами".

Герман Кафка

Кстати, из рода Кафок вышел и еще один, даже более удачливый, чем Роберт, человек. Как пишет Клод Давид, «это Бруно Кафка, чье имя, впрочем, никогда не упоминалось ни в "Дневнике" писателя, ни в его переписке, был сыном одного из братьев дедушки Якоба. Он был практически того же возраста, что и писатель, но его карьера сложилась совсем иначе. Сын адвоката, он принял христианство, стал профессором права, деканом факультета, потом ректором университета. После войны Бруно Кафка - депутат парламента, главный редактор "Богемии", одной из крупных газет Праги, и, если бы не преждевременная смерть, он, по всей видимости, сыграл бы важную роль в истории Чехословакии».

Макс Брод, который ненавидел его, сообщает, что он имел некоторое физическое сходство со своим кузеном Францем: «Черные как смоль волосы, сверкающие глаза, та же отвага в лице - даже движения указывают на благородство исключительной личности. Только у Франца все было более достойным и более мягким, у Бруно же оно было близко к карикатурности, с тенденцией к гениальному мошенничеству, насилию и даже к садизму». Таким, по меньшей мере, он представлялся Максу Броду, который часто не ладил с Бруно. Таковы были эти Кафки, чьей энергии Франц завидовал, но к которым не хотел принадлежать».

Семейство Лёви, к которому принадлежала мать писателя, с точки зрения предпринимательской хватки преуспело более, чем Кафки. Они вообще были в чем-то похожи. Обе семьи состояли из ассимилированных евреев, обе «были выходцами из среды провинциальных лавочников».

Якоб Лёви - дед Кафки по материнской линии

Но, тем не менее, Лёви отличались от старательных Кафок. В атмосфере семейства Лёви все-таки был некий воздух, люфт, некий хоть и небольшой, но зазор в этом жестком лавочном практицизме, какое-то «впечатление неустойчивости», что-то не поддающееся программированию.

Например, среди них было много холостяков, что было крайне нетипично для подобных семей. Вообще, из всех пяти родных или сводных братьев матери писателя Юлии, только двое создали семью. Один из братьев, Альфред, уехавший в Испанию и ставший директором железных дорог в Мадриде, был, как указывает биограф, «семейной знаменитостью». Кафка не питал к нему неприязни, он находил с дядюшкой общий язык гораздо лучше, чем с родителями. А главное, Альфред Лёви был для него символом холостяка.

Другой брат матери и любимый дядя Франца - Зигфрид Лёви, к которому он часто ездит на каникулы в Триест, вообще выбрал себе странную для семьи профессию - сельский врач. Он тоже остается холостяком и, пребывая в сельской глуши, созерцает природу и тишину. Франц записывает в дневнике, что у него «не по-человечески тонкий ум, ум холостяцкий, ум птицы, который, похоже, рвется из слишком узкого горла. Так он и живет в деревне, глубоко пустив корни, довольный, как бывает, когда легкий бред, принимаемый за мелодию жизни, делает человека довольным».

Юлия Кафка, в девичестве Лёви

Другой дядя Франца, Йозеф, поступает не менее, а скорее даже более экстравагантно - он уезжает на край света, в экзотическое Конго, женится там на француженке и переезжает в Париж. Об еще одном брате матери, Ричарде Лёви, биографам сказать нечего, кроме того, что он «был безвестным мелким торговцем».

Последний брат Юлии Кафки, Рудольф, тоже на всю жизнь остается холостяком. Рудольф в семье считается «неудачником», «чудаком», «человеком смешным», или, как пишет Франц, «непонятным, слишком любезным, слишком скромным, одиноким и, тем не менее, болтливым». Он принимает христианство, что уже само по себе было необъяснимо, он всю жизнь живет со своим отцом и конфликтует с ним, и при всем при этом служит «всего лишь бухгалтером в пивной». Кстати, один из его и Франца предков, сын прапрадеда писателя, Иосиф, тоже отрекся от веры отцов, чем заслужил соответственное в семье отношение. Рудольф же вообще, можно сказать, был семейной притчей во языцех. Когда маленький Франц совершал нечто, что казалось его отцу немыслимой глупостью, Герман Кафка имел обыкновение восклицать: «Вылитый Рудольф!» Видимо это сравнение стало настолько обиходным в семье, что и сам Франц отчасти поверил в него. Во всяком случае, в 1922 году, уже после смерти Рудольфа, он записывает в своем дневнике: "Сходство с дядей Р. поразительно еще и сверх того: оба тихие (я - менее), оба зависимы от родителей (я - более), во вражде с отцом, любимы матерью.., оба застенчивы, сверхскромны (он - более), оба считаются благородными, хорошими людьми, что совсем не верно в отношении меня и, насколько мне известно, мало соответствует истине в отношении его.., оба вначале ипохондрики, а потом, действительно, больные, обоих, хотя они и бездельники, мир неплохо содержит (его, как меньшего бездельника, содержат гораздо хуже, насколько можно сравнивать), оба чиновники (он - лучший), у обоих наиоднообразнейшая жизнь, оба неразвивающиеся, до конца пребывают молодыми, - точнее слова "молодыми" слово "законсервированными", - оба близки к безумию, он, далекий от евреев, с неслыханным мужеством, с неслыханной отчаянностью (по которой можно судить, насколько велика угроза безумия), спасся в церкви, до конца ... Он был бесконечно невиннее меня, здесь нельзя и сравнивать. В деталях он был карикатурой на меня, в главном же я карикатура на него". Так Франц, как пишет Клод Давид, пытался узнать себя в Рудольфе, в его судьбе, которая, как казалось тогда писателю, уготована и ему наследственностью Лёви.

Франц с сестрой Отлой

Зная теперь судьбу этого гениального человека, мы можем понять, насколько велики были его заблуждения по поводу самого себя. Но Франц был почти уверен – ему казалось, что он предощущает собственное безумие – он вспоминал брата бабушки Эстер по материнской линии, о котором правда ничего не знал, кроме того, что его всегда называли «чокнутый дядя Натан». Франц с упорством подозревал в безумии себя самого, в то время как мир вокруг него давно уже был безумным. Не исключено, что его ощущение личной трагедии было столь сильно и потому, что он был одним из немногих пророков, сознающих все сумасшествие окружающего и при этом обвиняющих себя в невозможности соответствовать этому безумию. Он был подобен канатоходцу, танцующему на проволоке странный немыслимый танец, канатоходцу не по выбору – по принуждению. За границами проволоки праздновало безумие – обыкновенное, привычное, повальное сумасшествие.

Макс Брод и Франц Кафка (справа)

Итак, Кафка не унаследовал ни семейного здравомыслия, ни семейного безумия: он стал писателем и пророком. Было ли ему у кого унаследовать два этих дара? Было.

В генеалогии Франца Кафки была и еще одна семейная линия, окутанная почти сакральными легендами, в которой, как пишет Клод Давид «ощутимы следы духовности».

Это линия Пориасов. Пориас – это фамилия бабушки писателя. Сам Франц знал очень мало об этой семейной ветке, в основном – некие семейные предания за давностью лет казавшиеся почти легендами. В своем дневнике он записывает с чьих-то слов рассказ о своем прапрадеде Иосифе Пориасе, жившем в 18 веке: «Это был человек чрезвычайно образованный, столь же уважаемый христианами, как и евреями. Во время одного пожара благодаря его набожности произошло чудо: огонь не коснулся его дома, и он уцелел, тогда как кругом все дома сгорели».

Как указывает биограф «мать Кафки зато знала Адама Пориаса, своего деда, сына Йозефа, так как ей было шесть лет, когда он умер. Он был раввином и моэлем, и к тому же еще суконщиком. Она говорила о нем как о человеке «очень набожном и очень образованном, с длинной белой бородой». Она вспоминала о том, как должна была, когда он умер, «держать пальцы покойника и просить прощения за все прегрешения, которые могла совершить по отношению к нему». Она не забыла, что этот дедушка скрупулезно практиковал купания, предписанные религиозным каноном: «Он купался все дни в реке, даже зимой. Для этого ему приходилось прорубать топором лунку во льду». Что еще было известно писателю о семье Пориасов? Немного. Например, то, что Сара, жена прадеда Адама Пориаса, не смогла перенести смерть своей дочери, умершей в двадцать восемь лет от тифа, - она бросилась в Эльбу. Вот собственно и все или почти все, не считая атмосферы легенд, что знали о роде Пориасов.

Могила Франца Кафки

Мы предприняли собственное исследование этого рода, и вот какие дополнительные сведения стали известны нам. Пориас или Париас – это фамилия испанского или португальского происхождения. Миграция этой семейной ветви проходила через Италию в Богемию и Чехию, которые вошли, в результате, в состав Австро-Венгерской империи. Один из исследователей рода Поргесов сделал фонетико-лингвистическую экспертизу написания и произношения в разных странах Европы фамилии Париас. По-итальянски эта фамилия имеет написание Parjas или Parges, что произносилось как Парьас или Парджес.

Когда семья переехала в германские и славянские страны, то написание фамилии и ее произношение стали различаться. Те ветви семьи, новые документы которых переписывались со старых итальянских, сохранили правильное написание, но утратили оригинальное произношение и в результате стали Паргесами и Поргесами. Те же семьи, документы которых составлялись на основе устной информации стали записывать фамилию в соответствии с правилами местной фонетики, то есть Пориас и Париас. Таким образом, из одного рода Parjas (Parges) возникли две новые фамилии Паргес и Париас, которые, собственно, являются одним и тем же родовым именем.

Надпись на могиле Кафки

Занимаясь исследованием этого рода мы, наконец, и смогли ответить на наш главный вопрос – откуда же появился Франц Кафка, этот уникальный писатель и пророк. Оказалась, что семья Париас (Паргес) дала миру многих раввинов, талмудистов, мыслителей и людей искусства. Перед каждым из них были некие открытые врата, те самые врата, образ которых столь традиционен, сколь и глубоко символичен в иудаизме. Не случайно, видимо именно этому образу посвятил Франц Кафка и одну из самых знаменитых своих притч «У врат Закона».

Памятник Кафке работы Ярослава Рона

«У врат Закона стоит привратник. К привратнику приходит поселянин и просит пропустить его к Закону. Но привратник говорит, что в настоящую минуту он пропустить его не может. Проситель думает и вновь спрашивает, может ли он войти туда впоследствии?

«Возможно, – отвечает привратник, – но сейчас войти нельзя».

Однако врата Закона, как всегда, открыты, а привратник стоит в стороне, и проситель, наклонившись, старается заглянуть в недра Закона.

Увидев это, привратник смеется и говорит: «Если тебе так не терпится – попытайся войти, не слушай моего запрета. Но знай: могущество мое велико. А ведь я только самый ничтожный из стражей. Там, от покоя к покою, стоят привратники, один могущественнее другого. Уже третий из них внушал мне невыносимый страх».

Поселянин не ожидал таких препон, ведь доступ к Закону должен быть открыт для всех в любой час, думал он. Но тут он пристальнее взглянул на привратника, на его тяжелую шубу, на острый горбатый нос, на длинную жидкую черную монгольскую бороду и решил, что лучше подождать, пока не разрешат войти. Привратник подал ему скамеечку и позволил присесть в стороне, у входа. И сидит он там день за днем и год за годом. Непрестанно добивается он, чтобы его впустили, и докучает привратнику этими просьбами.

Иногда привратник допрашивает его, выпытывает, откуда он родом и многое другое, но вопросы задает безучастно, как важный господин, и под конец непрестанно повторяет, что пропустить его он еще не может. Много добра взял с собой в дорогу поселянин, и все, даже самое ценное, он отдает, чтобы подкупить привратника. А тот все принимает, но при этом говорит: «Беру, чтобы ты не думал, будто ты что-то упустил».

Идут года, внимание просителя неотступно приковано к привратнику. Он забыл, что есть еще другие стражи, и ему кажется, что только этот, первый, преграждает ему доступ к Закону. В первые годы он громко клянет эту свою неудачу, а потом приходит старость и он только ворчит про себя. Наконец он впадает в детство, и, оттого что он столько лет изучал привратника и знает каждую блоху в его меховом воротнике, он молит даже этих блох помочь ему уговорить привратника. Уже меркнет свет в его глазах, и он не понимает, потемнело ли все вокруг, или его обманывает зрение. Но теперь, во тьме, он видит, что неугасимый свет струится из врат Закона.

И вот жизнь его подходит к концу. Перед смертью все, что он испытал за долгие годы, сводится в его мыслях к одному вопросу – этот вопрос он еще ни разу не задавал привратнику. Он подзывает его кивком – окоченевшее тело уже не повинуется ему, подняться он не может. И привратнику приходится низко наклониться – теперь по сравнению с ним проситель стал совсем ничтожного роста.

«Что тебе еще нужно узнать? – спрашивает привратник. – Ненасытный ты человек!» – «Ведь все люди стремятся к Закону, – говорит тот, – как же случилось, что за все эти долгие годы никто, кроме меня, не требовал, чтобы его пропустили?»

И привратник, видя, что поселянин уже совсем отходит, кричит изо всех сил, чтобы тот еще успел услыхать ответ: «Никому сюда входа нет, эти врата были предназначены для тебя одного! Теперь пойду и запру их».

Приложение

Для тех, кому интересны генеалогические изыскания, мы приводим ниже список некоторых членов рода Париасов/Пориасов/ Поргесов. Того рода, который и дал миру Франца Кафку.

Вот лишь некоторые из них:

Моше, сын Израиля Нафтали Гирша Поргеса родился в 1600 году в Праге, умер в 1670 году в Иерусалиме. Он был раввином в Праге, а позже эмиссаром ашкеназской общины в Иерусалиме. Там же он получил прозвище Прагер. Еврейская община Земли Обетованной поддерживалась в те годы щедрыми пожертвованиями польских евреев. В годы погромов Хмельницкого на Украине и в Польше экономическое положение ашкеназской общины Эрец Исраэль резко ухудшилось. Было принято решение послать Моше в Европу, на сбор пожертвований. Во время выполнения возложенной на него миссии в 1650 году Моше написал небольшой иллюстрированный труд о жизни евреев в Израиле – «Пути Сиона». Этот труд был опубликован лишь единожды, но завоевал сердца европейских евреев, которые щедро отозвались на талант писателя – миссия была выполнена и экономические проблемы решены.

Аарон сын Беньямина Поргеса (Порьеса) родился в Праге в 1650 году. Будучи пражским раввином, он написал знаменитый труд «Память Аарона» о древних еврейских обрядах, касающихся смерти и умерших.

Йосеф сын Иегуды Лейба Поргеса, известный автор, писавший на иврите в начале 18-ого века.

В 19 веке в Европе творили драматург Карл Поргес, художник Ингац Йосеф Поргес, раввин и библиограф Натан Поргес, композитор Генрих Поргес и его дочь – драматург Эльза Бернштейн.

Генрих Поргес
Эльза Бернштейн (Поргес)

В 20-ом веке этот род подарил миру Франца Кафку.

Род Пориасов как и многие другие еврейские европейские семьи перекинул свои ветви через Атлантический океан. Там, в США, Фридрих Поргес стоял у истоков Голливуда, творили братья Артур и Ирвин Поргес, своим танцем покорял сердца самый знаменитый танцор своего времени Фред Астер, который тоже являлся потомком этой знаменитой семьи.

Фридрих Поргес
Ирвин Поргес
Артур Поргес
Фред Астер


В статье использованы изображения со следующих сайтов:



Все права защищены. Использование материалов разрешается при условии, что будет поставлена активная ссылка на сайт JewAge.

Обсуждения

14:43, 7 октября 2010

Zipora Galitski

История из серии "как далеко бывают скрыты гены". И главное - гениальные гены все равно возьмут свое рано или поздно.

17:22, 7 октября 2010

Ицхак Фуксон

"Очевидец" - так назвал Кафку писатель Йонатан Видгоп (чьи произведения, к моему удивлению, открыто можно читать на этом сайте) и, пожалуй, это одна из лучших характеристик Кафки - человека, который видел, не отводил глаза, и имел душевную силу записать увиденное так, как оно есть. "Человеческий мозг ещё не созрел для того, чтобы это читать" - так сказал Эйнштейн о произведениях Кафки, который с канцелярской беспристрастностью фиксировал в своих книгах мир, невыносимый в своей совокупности для человека с обычным сознанием. Тем удивительнее та тема, которую поднимает статья, что человек величины Кафки уже возможно существовал среди его предков.

Пожалуйста войдите / зарегистрируйтесь, чтобы оставить комментарий

Добро пожаловать в JewAge!
Узнайте о происхождении своей семьи